Вести телеграм-канал очень сложно, но сложнее не вести. Смыслы и буквы хранятся во мне, как в архиве, куда никому нельзя заходить.

Ходила беременная текстом о лаборатории в Польском костёле, трогала живот, ждала-ждала, когда разрожусь. А потом трогаю — а живота нет. Текст исчез, невысказанный, смыслы застряли внутри, занимают теперь какие-то гигабайты памяти.

А лаборатория по книге художника закончилась совсем недавно. Я уже не вспомню ни тревогу, ни восторг от итога, но могу подсобрать в кучу пережитки, с которыми живу сейчас.

Первое, что я знаю точно — я сделала книгу болезенно о болезненном. Она выходила в мир постепенно, страница за страницей, каждое действие в отношении её взвешивалось (и касалось весомым). Я делала и думала: «Господи, да за что ж мне такой образ мысли? Нельзя нормально и проще?» — но никто, кроме меня, мне не сказал, что можно было бы нормально) Зато сказали, что работа очень сильная. Я знаю, что моя подруга не смогла дочитать её до конца. И знаю, что совсем незнакомых мне людей ранило не так, как когда больно, раны, а так, словно медицинская иголка мягко входит глубоко-глубоко — и вот там уже ранит.

Я сделала книгу о том, как меняюсь местами с младшим братом. У нас большой разрыв в возрасте, но мы родились в один день, 6 августа, и этот день становится как будто перекрестком, где сходятся наши пути — и где можно перескочить на соседнюю дорожку. Теперь автор книги не я, а брат Ваня. Теперь это он рассказывает, что занимается танцами, пока его сестра играет где-то там далеко в хоккей. Теперь это Ваня спит в окружении ангелов — а под ним, на странице ниже, уже сплю взрослая я, и мой брат шепчет зрителю: «Тс-с... не буди!» — и оказывается, что вся книга лишь мой сон.

По крайней мере, я трактую историю так, и не считаю, что это единственно верное прочтение. Когда делаешь книгу художника, сам не знаешь, что получится в конце: ты видишь отдельные листы, отдельные развороты, кольца для крепежа, буквы, фактуру пластика. Чтобы её увидеть, её нужно завершить. Собственную готовую книгу я прочитала вместе со всеми на вернисаже. Я очень удивилась, когда на последних страницах иголкой кольнуло сердце. Хотя я автор, я творец, я хозяйка — как меня может ранить собственная история? В форме книги, оказалось, может.

А про лабораторию в костёле что-то сказать, кстати, могу. После открытия, в курилке ко мне подошла женщина и спросила: «А вот у вас что, всё уже, совсем? Вы вот так вы мир видите, да?»
Наверное, у меня правда уже всё, совсем. Но я с ней поговорила про свои работы и увидела по глазам, что она меня поняла.
Теперь у неё тоже всё, совсем)