2018: У поэзии много функций, но базовая, та, что в ней есть - это бескорыстие. По простой причине - в ней нет средств производства: никто не может приватизировать ни язык, ни твою душу, ни твою жизнь. Ты можешь обойтись только голосом, или запиской, засунутой в подпол, или тем, что кто-то (что-то) однажды запомнил.

Самое большое разочарование в том, что когда эта деятельность (довольно маргинальная, несмотря на все успехи сетевой эстрады или сотни переводов на иностранные языки) становится "институционализированной", то есть (в некотором роде) " профессиональной" - это то, что от этого бескорыстия в ней мало что остаётся.

Искусство становится конфликтным и (одновременно) лицемерным, и в первую очередь, это очерчивание границ. Что-то можно сказать, что-то нет. Что-то "примут", что-то нет. Тебе стелят соломку только тогда, когда, ты (в чем-то) выгоден или удобен.

Если хочешь " сопротивляться": ок, такое место в системе (тоже) предусмотрено.
Ты можешь материться как сапожник, охуевать (в стихах) как Скидан.

Это ничего не меняет.

2012: "Антон очень талантливый человек. но, как мне кажется, в голове у него что-то поползло. он теперь видит мир в категориях классовой борьбы. Можно писать стихи о любви, но нельзя о антисионизме"

(Фёдор Сваровский, 2012)

"Не про один Израиль это. "у россии хватает своих проблем: я не выращиваю тот хлеб который я ежедневно ем". я про другое. какое-то точно выстроенное внутреннее натяжение, которое все эти разношёрстные слои и слова держит вместе. меня это зацепило. а мою несколько противоречивую точку зрения на далёкое государство Израиль, в котором я хотел бы побывать, чтобы сфокусировать это "своё мнение", текст никак особо не изменил".

(Сергей Тимофеев, 2012)

Подкину тему: после того, как я написал текст "ПАЛЕСТИНА", я должен был написать текст "ИЗРАИЛЬ". Для чего? Чтобы виртуальная линия, делящая мир (материальным выражением которой является "разделительный барьер") прошла через меня, и дала мне ускорение.

Потому что "иногда кажется, когда движешься по городу на большой скорости, что смазывается вся реклама и точечная застройка и проступает позднесоветский город с его претензиями на всеобщность труда и быта. И это чувство в своей призрачности тоже порой вызывает у меня волнение — вызывает, возможно, потому, что отсылает к моему изначальному наивному детскому ощущению от общества как от общества в основе своей безклассового.

Да, это воспоминание о безклассовом обществе — фантом, не только потому, что я не могу его помнить, но и потому, что на деле общество СССР вовсе не было обществом социального равенства. Однако всё моё детство, все 1990-е прошли под знаком обсуждения всё усиливающего неравенства, шока от стремительного выстраивания новой классовой шкалы, в которой среди прочих моим родителям предстояло занять какое-то место. И до сих пор мне в глубине души кажется, что эта иерахическая шкала, в которую необходимо встроиться, формируя карьеру и капитал, — какое-то недоразумение; в своё время на мехмате я с недоумением наблюдал, как всё большее количество людей шло туда не чтобы заниматься наукой, а ради работы в банках и престижных должностей в компаниях. Кому-то все это может показаться естественным, но в глубине души я храню (пусть фантомную) универсалистскую социальную идентичность, то есть веру, что я не отделен (не должен быть отделен) какими-либо классовыми барьерами от других жителей моей страны"