[Лирика 2]

у каждого есть свой садик
цветник, простор, водопадик —
он льется и все ему пофиг —
таков повседневный график.

но давай перевернем
и заявим прямо:

«жизнь одного палестинского ребенка
стоит тысячу мусорных жизней
никчёмных израильтян» —

дико звучит, правда?
но ты всё понимаешь, розоволосая тян:

«кровь — за кровь
(мы сегодня свою сдавали)
мой дом — моя крепость
(нет никаких крепостей)

после потопа
(когда закончится трали-вали)
останутся живы вот эти
(и — возможно — еще вон те)» —

такие я сочинял стишки
в древнем две тысячи четвертом году:
я не знал, что собственные кишки
буду грызть в цветущем саду —

о, это халва Шираза —
время, переливающееся как стразы —

впрочем, Елена Шварц
тоже такими вещами
без конца занималась —

потому что античные боги
не ценят человеческую слабость
(и малость) —

а когда античность закончилась
и Новый Завет принес рабам
новости о совершенстве их нищеты* —

мы научились читать по губам
то, что так любишь ты



(05.08.26)


* Завьялов: «В культуре антиимперские, антиаристократические настроения совершенно закономерно соединяются с богатой традицией радикализма греческих киников. И вот, отрицая всё респектабельное тысячелетнее наследие от Гомера до Вергилия, христиане создают новую истину, новую мораль, новый героизм.

Старый героизм был героизмом силы, ума и благородства. Христианский героизм стал героизмом отрицания всего этого через культ физической немощи («умерщвление плоти»), через презрение к интеллектуализму — «Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых» (1 Кор. 1:27), через стирание классовых различий (обращение к рабам).

Культура и история – ничто: в качестве священного писания берется литературный канон третьестепенной ближневосточной страны, уже несколько веков как утерявшей свой, еврейский, и перешедшей на арамейский язык более развитых соседей, буферной зоны между двумя культурными гигантами, Египтом и Месопотамией. Вот уж поистине «камень, отвергнутый строителями» (Пс. 118:22). Но именно там разыгралась душераздирающая история, которая потрясла мир.

Вернемся к евангелиям. Евангелия дошли до нас не по-арамейски (тогдашнем разговорном языке Ближнего Востока), а по-гречески, и они очень странные, если смотреть глазами античного читателя. Они написаны на странном смешении высокого и низкого.

Вновь и вновь перечитывая тексты, я себе в очередной раз задал вопрос: что же это такое?

Героя сперва пытают, а затем распинают на кресте — ах какая хорошая новость! И как с такой новостью дальше жить? А дальше ничего не остается кроме утешительных фантазий.

О воскрешении на третий день и так далее. Мне кажется, что именно самым первым читателям этой литературы было совершенно ясно: это тот счастливый конец, который лишь подчеркивает невозможность счастливого конца.

Традиционная античная литература обращалась к просвещенным рабовладельцам. А когда читаешь евангелия, ясно, что они доступны пониманию социальных низов, едва владеющим языком новой родины мигрантам, рабам. Евангелия взывали к человеку в цепях, с клеймом на лбу, с ошейником на горле.

(«Христос не только Утешитель угнетенных, но и их Освободитель»).

*