#жаниэли #пиратыAU

🔤 воздухе уединённого грота, спрятанного в диких утёсах далеко за пределами кордонных застав, висел тяжёлый запах солёной воды, старого дуба и разогретого воска. за пределами этой пещеры бушевал океан, но здесь, в полумраке, тлел единственный фонарь, отбрасывая длинные тени на иссечённые трещинами каменные своды.

имперский офицер жан моро стоял у края деревянного стола, тяжело опираясь ладонями на намокшую карту морских путей. его выглаженный суконный мундир с золотым шитьём — символ железной дисциплины, долга и вековых традиций империи — казался чужеродным пятном среди этой дикой природы. жан был воспитан в строгой преданности короне. его учили, что пиратство — это гниль, разрушающая порядок, а капитаны вольных судо‌в — безумные псы, подлежащие истреблению. но перед ним стоял натаниэль веснински, и все имперские догмы рассыпались в прах.

натаниэль, капитан самого упрямого и неуловимого пиратского судна в этих водах, сидел на краю стола, скрестив ноги в высоких кожаных сапогах. его рыжие волосы, выгоревшие на солнечном песке и растрёпанные штормовым ветром, выбивались из короткого хвоста на затылке, а на рёбрах под полураспахнутой льняной рубашкой тёмной полосой проступал свежий шрам. в его взгляде не было ни капли страха перед человеком, чья обязанность заключалась в том, чтобы отправить его на виселицу. там был лишь знакомый, дразнящий огонь.

между ними давно уже не было места для формальных допросов или попыток заставить друг друга сдаться. в прошлые их встречи, в таких же глухих, укрытых от чужих глаз убежищах, граница между врагами и любовниками окончательно стёрлась. жан помнил каждую из тех ночей как глубокую, тягучую молитву, в которой строгий офицер отдавал всего себя без остатка, а пират доверял ему своё тело и жизнь.

тогда, под покровом темноты, жёсткие ладони жана, привыкшие к эфесу шпаги, касались горячей кожи натаниэля с удивительной, трепетной аккуратностью. жан никогда не действовал с позиции силы или власти; его движения были наполнены глухою, сдерживаемой страстью и глубокой нежностью. он опускал натаниэля на ворох плащей медленно, с особым, почти священным трепетом исследуя губами каждый шрам на его плечах и груди. натаниэль, всегда дикий и необузданный на мостике своего корабля, под его руками податливо прогибался в пояснице, закидывая голову назад и тихо затаив дыхание, принимал этот медленный, глубокий ритм. в те минуты натаниэль принадлежал только ему, отдав право контроля человеку, который на суше считался его главным врагом.

сейчас, смотря на пирата, жан снова почувствовал эту знакомую, тяжелую тяжесть в груди.

— ты опять за своё, — негромко проговорил моро, едва заметно качнув головой и даже не подняв глаз от карты. голос его прозвучал глухо, почти устало, увязая в шуме далекого прибоя. — каждый раз одно и то же.

натаниэль чуть усмехнулся, толкнулся пяткой о ножку стола и подался вперёд, уменьшая расстояние между ними.

— а ты каждый раз делаешь вид, будто выбираешь, жан, — с лёгким хрипом ответил нат, сплюнув на каменный пол кусочек табачной жилки. — брось. эти твои бумаги, твой мундир, эта паршивая корона.. они из тебя все жилы вытянут. ты же сам знаешь, чем всё закончится. ты либо сам сгниёшь в этих ваших штабах, либо свои же пустят под трибунал, когда поймут, почему ты до сих пор не притащил меня к висельнице.

жан молчал, лишь сильнее сжал пальцами край стола, так что побелели костяшки.

— уплывай со мной, — без прежнего наигрыша, тихо и просто произнёс натаниэль, и в этом сухом «уплывай» было больше отчаяния, чем когда либо. — у меня на корабле места хватит. дойдём до южных проливов, там твоя империя — просто слово на старой карте. один раз подними якорь со мной, жан. просто один раз.

офицер медленно подошёл ближе. его длинные пальцы касались застёжек на кожаном камзоле натаниэля, привычно аккуратно и без нажима, будто проверяя, реален человек ли перед ним.

— ты не понимаешь, на что просишь меня плевать, — едва слышно шепнул жан, и в его голосе проскользнула та самая трещина, которую он так тщательно скрывал под мундиром. — меня учили этому с детства. я ничего другого не умею.

— умеешь, — отрезал нат и подался навстречу, прижимаясь лбом к его груди, впитывая сухое тепло имперского сукна. он на секунду прикрыл глаза, затихая. — со мной умеешь. этого достаточно.

жан накрыл его затылок ладонью, зарываясь пальцами в жёсткие от соли волосы, и наклонился, оставляя долгий, глубокий поцелуй на его губах — соленых, горячих и безгранично родных.

в этом жесте было всё: и горечь неразрешимого выбора между врождённым долгом и всепоглощающей любовью, и молчаливое обещание, что пока этот грот скрывает их от глаз всего мира, ни одна империя не сможет встать между ними.