🐦‍⬛планировалась аушка, где Натаниэль остался в воронах один.

с момента побега кевина из эвермора прошло почти полгода.

всё это время они с жаном проводили вместе. терпели выходки рико, терпели тэцудзи, терпели изматывающие тренировки и побои за любые ошибки.

но вся эта боль была несравнима с той, которую ощутил натаниэль, когда вернулся в пустую комнату. жана не было. они уже вот несколько лет делили эту комнату на двоих, но сейчас его не было. не было и его вещей. да, их было мало, но они были. потрёпанная книга на французском, блокнот, карандаш и телефон. ничего.​

он стоял в дверях и смотрел на пустую кровать. она была заправлена — кто-то сделал это перед отъездом. аккуратно, ровно, как в гостинице. нат шагнул внутрь и сел на край чужой кровати. ещё пахло жаном — дешёвым мылом и чем-то горьковатым, что он всегда приносил с собой. натаниэль не знал, сколько времени он просидел так. пять минут, может, пять часов.

он сжал пальцами край простыни и закрыл глаза. вспомнил, как в первый раз увидел жана — высокого, угрюмого, с этими дурацкими кудрями и серыми глазами, в которых не было ни страха, ни надежды. они тогда оба были новичками в этой мясорубке, и рико смотрел на них так, будто уже знал, что они не выживут. но жан выжил. выжил и нат. и как-то само собой получилось, что они стали держаться друг за друга.

натаниэль не помнил, когда именно это началось. может быть, в ту ночь, когда жан впервые заговорил с ним на французском — тихо, почти шёпотом, чтобы никто не слышал, потому что рико запрещал. или когда они сидели на крыше и жан сказал: «я не хочу здесь умирать. я хочу уехать». нат тогда не ответил, он просто смотрел на его профиль в темноте и думал: «я хочу уехать с тобой».

но он так и не сказал этого. потому что сказать — значит признать, что он не просто хочет быть рядом. что он боится остаться без него. что жан стал тем, ради кого он готов терпеть всё это дерьмо.

теперь жана не было.

натаниэль поднялся с кровати и прошёлся по комнате. его шаги были бесшумными — привычка, въевшаяся в кости за годы жизни в этом гребаном месте. он остановился у пустой полки, где раньше лежала книга жана. старая, на французском. жан читал её по вечерам, когда думал, что нат спит. нат не спал. он слушал, как шуршат страницы, и запоминал звук, чтобы потом воспроизводить его в голове, когда жана не было рядом.

теперь книги не было. жан забрал её с собой.

всё забрал.

натаниэль провёл пальцем по пустой полке и почувствовал, как внутри что-то сжалось. не боль — что-то другое. пустота, которая тянула вниз, как свинцовая плита. он хотел разбить что-нибудь. хотел выть. хотел найти рико и вцепиться ему в горло, потому что это он, он во всём виноват, он забрал у ната то единственное, что имело значение.

но он стоял неподвижно. он умел ждать. он умел терпеть. он умел не показывать, что внутри него бушует то, что нельзя назвать иначе, чем одержимостью.

он был болен. он знал это. больной человек с искалеченной душой, который видел то, что многим и не снилось. законченный психопат, который вместо того, чтобы попытаться бежать, остался здесь, в этом аду, потому что жан был здесь. потому что без него он не знал, как дышать.

натаниэль сел на свою кровать и сжал пальцы в кулаки. в груди разрасталось то, что он привык называть нуждой. ему нужно было слышать голос жана. видеть его. касаться. это не было нормальным — он знал. но он никогда не был нормальным. его мать — мертва. его отец — мясник, который вырастил его в мире, где любовь — это слабость, а привязанность — оружие против тебя.

но жан стал его слабостью.

натаниэль поднял голову и уставился в потолок. он помнил как моро говорит на французском. нат научился языку любви за эти годы, слушая, как жан говорит во сне, как читает вслух, как бормочет что-то себе под нос, когда думает, что никто не слышит. нат запоминал каждое слово. он мог бы сказать ему всё, что не сказал тогда. сказать, что влюблён в него вот уже пару лет. но жан ушёл.