— Нат? — негромко позвала Шона, выходя из-за плеча Барти.
Ответа не последовало, но из глубины комнаты донесся отчетливый щелчок — звук взводимого курка. Барти мгновенно замер, задвинув Шону себе за спину. Его лицо осталось холодным, но в глазах проснулся тот самый азарт, который он испытывал в лесу, когда загонял добычу.
— Опусти пушку, Натали, — произнес он своим «адвокатским» голосом, в котором, однако, проскальзывали те же шипящие нотки, что и тогда, в 96-м под дождем. — Мы здесь не для того, чтобы доедать друг друга. По крайней мере, не сегодня.
Из тени показался ствол винтовки, а затем и сама Натали. Она выглядела скверно: растрепанные волосы, дрожащие руки, взгляд загнанного зверя. На кровати перед ней был рассыпан ворох старых полароидных снимков, а в центре лежал такой же желтый конверт, какой получил Барти.
— Ты... — Нат хрипло рассмеялась, не опуская оружия. — Ты пришел проверить, не проговорилась ли «дура»? Боишься, что твой шелковый галстук превратится в петлю, Крауч?
— Я боюсь только того, что ты сорвешься и сделаешь глупость раньше, чем мы найдем того, кто это прислал, — Барти сделал осторожный шаг вперед, игнорируя направленное в грудь дуло. — Покажи, что там.
Натали кивнула на конверт. Барти взял его двумя пальцами, стараясь не касаться содержимого голыми руками. Внутри, помимо записки об именах, лежала обгоревшая лента — кусок той самой ткани, которой они завязывали глаза «жертвам» во время своих ритуалов.
— «Мы знаем о Джеки. Мы знаем о Мари», — прочитала Шона через его плечо, её голос дрогнул. — Но тут есть приписка, которой не было у нас.
Барти перевернул лист. На обороте, кроваво-красным цветом, было выведено:
«Кровь на снегу не тает, Барти. Она ждет весну. Скоро наступит время жатвы».
— Весна... — прошептал Барти. — Они намекают на годовщину нашего спасения.
Он повернулся к Натали, и на его губах появилась змеиная усмешка.
— Похоже, кто-то из «тех, кто нуждался в тепле», как ты говорила, Нат, решил вернуть нам должок. И если этот кто-то знает о происшедшем то, что знаем только выжившие... значит, на том поле в лесу мы закопали не всех.
Барти смотрел на письмо в своих руках, и его пальцы непроизвольно сжались. Шона и Натали спорили о чем-то, их голоса сливались в неразборчивый гул, но Крауч их не слышал. В ушах стоял другой звук — шелест старой, засаленной колоды карт.
Он никогда не признавался им. Даже под пытками или в бреду он бы не открыл эту правду. В тот день «духи леса» выбрали его, но Барти Крауч-младший всегда ненавидел проигрывать.
Лес. Зима 1996 года.
В хижине было так холодно, что дыхание вырывалось изо рта густыми облаками пара. Свеча в центре круга догорала, бросая на лица выживших уродливые, пляшущие тени. Наступил момент Жеребьевки. После смерти Мари прошло слишком мало времени, но голод уже снова вгрызался в их желудки.
— Тяни, — прохрипела Натали, протягивая колоду.
Барти чувствовал, как липкий пот течет по спине, несмотря на мороз. Он посмотрел на свои руки — обмороженные, грязные. Если он вытянет Даму
Червь, его кровь станет их единственным шансом дожить до конца недели. Он видел, как Шона отвела взгляд. Она уже похоронила его в своих мыслях.
Его пальцы коснулись карт. Он всегда был мастером ручной ловкости — отец заставлял его учить фокусы, чтобы развлекать гостей на светских раутах. Кто бы мог подумать, что этот бесполезный навык спасет ему жизнь в аду.
Барти вытянул карту. На мгновение он увидел край
красного платья Дамы. Сердце пропустило удар. Но в ту же секунду, пока остальные не успели моргнуть, он спрятал её в широкий рукав обносков и в ту же секунду «вернул» на стол совершенно другую карту, которую припрятал в ладони заранее.