Вообще, Камю выгодно отличался от всей французской экзистенциально-интеллектуальной шушеры, как минимум тем, что его можно было читать с удовольствием, не ощущая себя идиотом и не чувствуя тошноты.

Он не искал спасения от абсурда в Боге, как предлагал Кьеркегор. Он не искал замены всевышнему среди материи, в виде политических объединений, к чему призывал Сартр и его прислужники. Да и ответ на главный вопрос, благодаря которому Камю нам и запомнился, был куда более оптимистичным, чем у Чорана и Лиготи, остановившихся на страданиях, как на конечной своих изысканий.

Ответ Камю был простой — от абсурда спасает любовь. Понимаю, что такой простой ответ кажется отстранённым и неполным; тому, кто не знал любви или видел только грань ее, трудно с ним согласиться. Но, парадоксально, такое заявление одновременно было близко всем. По крайней мере, до эскалации конфликта в Алжире.

Последующая критика со стороны как ультра-патриотов де Голя, так и про-коммунистов вывела Камю из общественной дискуссии. Люди требовали простого решения, как им казалось, а не любви, подразумевающую трудности.