«Ждёт тебя суета суетная, да все впрок
Не ленись спину гнуть…»

…вспоминала я «предсказание» из местного музея и вовсю гнула спину — полдела костёр завести, да больше, чем полдела его сохранить, особенно с сырыми от дождя дровами.

И перекладывать его приходилось, и дрова сушить его же пламенем, и раздувать упорно, становясь на колени на мокрую землю — и каждое это действие стежком ложилось на полотно судьбы и размышлений о жизни и ремесле.

И были те размышления озвучены вслух — и не монолог то был, а беседа, и на каждый вывод коротким ответом была секунда ветра и крупные капли с высоких крон. И было это правильно, ибо ветром чаще всего дается мне ответ. Как закончился диалог — так и порывы ветра прекратились тут же.

И пелись мною песни громко и яростно — так, что слышны они были далеко воем звериным.

И был вопрос задан, что же делать, как научиться — и ответом было видение плети определенного цвета о нескольких концах. Я слышала о плети, но количества лент не знала, как и о том, что могут они быть такими, и что может быть на них камень.

И нанизывались бусинами на нить незнакомые слова, что медленно были пропеты мной в ночи — и оказалось, что был это язык существующий, но мне ранее незнакомый. То говорили со мной духи.
Часть запомнила я, часть забыла — но буду вспоминать.

И виден был в костре глаз дикого животного.

И был, конечно же, страх, куда же без страха — когда сидишь ты в ночи, шелестящей каплями дождя в таёжном лесу, а за спиной у тебя на многие километры никого нет, кроме зверья и духов.

Ни разу не воспользовалась колокольцами, чтобы отогнать тех, кто стращал — только словом своим и делом, чем горжусь.

Много было сказано, многое было обдумано, многое ещё должно произойти — но надеюсь я, что ночь та, и луна та, и шорохи, и видения, и постепенно светлеющее небо навсегда останутся в памяти, и вера моя в силы свои не угаснет.

Да будет так.