Письма династии Минь

Сентябрь, наши семинары по художественному переводу в ИК НГУ тоже возвращаются с каникул. Встречаемся обычно в последнюю субботу месяца, длительность - полтора часа, онлайн, бесплатно, нужна регистрация.

Про формат: пока все собираются, я немного рассказываю об авторе и произведении, дальше начинаем разбирать отрывок, участники сбрасывают в чат свои варианты перевода (по абзацам), вместе смотрим, что получилось, что не очень, какие места показались трудными и почему, если есть изданный перевод, сравниваем с ним. Пиар у нас никакой, анонсы появляются только в группе ИК НГУ за пару недель до семинара – если у вас нет вк, думаю, можно написать организаторам и как-то это решить.

Открываем сезон "Коконом" Чжан Юэжань, а то пока все с ней тусовались, я в больнице лежала и завидовала, надо хоть как-то наверстать. Дальше тоже пойдут современные авторы, обязательно будет что-то детское и что-то из начала/середины XX века. Иногда кто-то из участников просит разобрать фрагмент из книги, над которой он работает, это тоже делаем. В общем, приходите!

P. S. Мастерская в CWS тоже будет, но позже – скорее всего, с весны.

Пошла искать у Исигуро в “Остатке дня” одну цитату, но не смогла остановиться, пришлось перечитать. И пока читала, подумала, что переводчики и локализаторы очень похожи на Стивенса. То же беззаветное служение чему-то “благородному” и “правильному”, а когда выяснилось, что все эти годы мы на самом деле служили клоду и джимини, и наше мастерство обращения с полиролью для чистки серебра теперь не особенно востребовано, как и многие другие навыки, и что – чего уж, признаем – прежние стандарты работы машут рукой и уплывают куда-то вдаль, мы сидим среди праздничной толпы, таращимся на огоньки и размышляем, зачем оно все было, как так получилось и каким образом воспитать в себе навык “подыгрывания”. 

“Я стараюсь изо всех сил, действительно изо всех сил служить ему наилучшим образом. Стараюсь и стараюсь, но что бы я ни делал, каждый раз вижу, что далеко не дотягиваю до того уровня, который сам для себя когда-то определил. У меня случается все больше оплошностей, мелких, пустячных – по крайней мере, пока что. Но таких, которых раньше я никогда бы не допустил, и я понимаю, что это значит. Видит Бог, стараюсь и стараюсь, но ничего не выходит. Я отдал все, что у меня было. Я все отдал лорду Дарлингтону”.

Про Чжан Юэжань: я тут случайно узнала, что она, оказывается, замужем за Шуан Сюэтао. Это примерно как узнать, что Андре Агасси и Штеффи Графф женаты. 

Причем они у меня всегда шли в голове парой – там ведь целый лес когда-то взошел всевозможных авторов “поколения 80-х”, но эти двое казались самыми интересными. И они похожи, оба северяне: Чжан Юэжань из Цзинаня, Шуан Сюэтао - из Шэньяна, который в сто раз депрессивнее. Оба любят русскую литературу. И оба классные стилисты, но Шуан Сюэтао немного посуше и чуть поабсурднее. Да, и оба не пытались быть айдолами, записывать альбомы, снимать авторское кино, гонять на мотиках по автограф-турам, как многие их коллеги, а просто по-скучному писали книжки, ну Чжан Юэжань еще журнал издавала и художественное письмо преподавала, там и познакомились.

Напомню, что у Чжан Юэжань на русском выходил роман “Кокон” и повесть “Красные туфельки”, а у Шуан Сюэтао пока вышел только рассказ “Дочь” в антологии “Жизнь после смерти”, но я очень надеюсь, что это упущение будет исправлено. Мне у него очень нравится “Моисей на равнине”, это небольшой социальной роман с детективной интригой. И “Эпоха глухонемых” – про суровое детство на дунбэйщине в девяностые. Сборник “Охотники” мне чуть меньше понравился, зато он очень подходит начинающим китаистам, чтобы расчитаться на китайском. Рассказы там небольшие, сами не заметите, как прочитаете.

Только начинаем цвести! 4–6 сентября зовем вас на фестиваль «Книжный сад» отмечать наш скромный столетний юбилей ❤️

«Книжный сад» мы проводим ежегодно, но в этом году программа грандиозная! Среди участников «Книжного сада»: Чжан Юэжань, китайская писательница и автор бестеллера «Кокон», итальянский историк Марчелло Симонетта, обожаемая нами детская писательница Анджела Нанетти (онлайн), а также: Евгений Цыганов и группа MЕ4ТА, TERELYA, Владимир Лисовский, Лев Лурье, Алёна Долецкая, Вика Чума, Марина Степнова, Кася Денисевич, Миша Никатин, Кирилл Глущенко (онлайн), Алексей Семихатов и несколько секретных гостей!

Конечно, будет издательский маркет петербургских издательств: они привезут главные хиты и новинки сезона по издательским ценам. Здесь же будет и стенд издательства «Подписные издания», где мы расскажем о каждой нашей книге и проведем викторину для знатоков-читателей.

Будут в пространстве фестиваля и классные активности и радости: большая детская программа, стенд Библиотеки им. Маяковского и СЦДБ им. Пушкина, игры, удобные пуфики для того, чтобы поваляться с книгой, фудкорт от «Подписных булочек», мороженое от «Кафе Италия» и, конечно, ставший хитом прошлого фестиваля книгодейтинг с Ксюшей Прихотько.

В магазине «Подписных» в дни фестиваля среди всех покупателей будет проходить розыгрыш призов и сюрпризов, а на специальной зоне Альфа-Банка, партнера празднования столетия и фестиваля «Книжный сад», можно будет получить множество уникальных призов, в том числе специально созданный для фестиваля фантастически красивый и необычный мерч, кастомизированные открытки и шоперы.

И это еще далеко не всё!
Оставайтесь с нами — будем делиться подробностями, рассказывать про наших гостей и раскрывать секреты подготовки фестиваля.

Вход свободный!

Петербург, 5 сентября в Подписных будет встреча с Чжан Юэжань! Модерирует прекрасная Наталья Ломыкина. Это ли не ура?

🤩 Ценители семейных саг и мудрых пронзительных книг, очень скоро порадуем вас романом «Судьба» китайского писателя Цай Чунды.

Девяностодевятилетняя Цай Улоу давно готова покинуть бренный мир – и даже немного сердится на судьбу за то, что та всё никак не ставит точку. Но когда женщина чувствует: «запоздалая гостья» наконец близко, она зовёт правнука и решает рассказать ему пять историй, которые определили всю её жизнь.

Почти целый век одной человеческой жизни: смена власти, эмиграция в Малайзию, разрушение привычного мира, любовь к семье и родной земле. Но за большой историей здесь скрывается другая – очень личная: история человека, который ещё в детстве решил поспорить с тем, что ему предначертано.

Это книга о памяти, корнях и странной вещи, которую мы называем судьбой.

Можно ли прожить жизнь вопреки ей – или именно сопротивляясь судьбе, мы и исполняем её замысел?

🐈 Наш сайт | Telegram | ВК |
TikTok | Дзен | YouTube
🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩
Купить наши книги:
🔗 WB • 💙 Ozon • 🛍 Авито

В «Доме историй» выходит роман «Судьба», это замечательная, очень добрая и уютная семейная сага. Переводила Анна Самарина, редактировала я. Если давно ждете жизнеутверждающих китайских романов, чтобы без крови и ужасов, вам точно понравится.

В прошлом посте я упоминала, что в Китае сейчас выходит много романов по мотивам истории собственных семей, вот «Судьба» – как раз из таких. Цай Чунда пишет о жизни своей прабабки Цай Улоу. Когда Улоу была подростком, ей предсказали горькую судьбу: «Эх, бедняжка… До старости доживет, а в последний путь и проводить будет некому. Ни сыновей, ни внуков». Но гордая Улоу решила поспорить с судьбой и в конце концов показала ей, кто тут главный. Она родилась в самом начале XX века, который в Китае не пощадил никого, но Цай Улоу – пример того, как стойкость и любовь помогают буквально из пустоты соткать тот «малый мир», в котором ты и твои близкие укроются от потрясений «мира большого».

И про перевод. Анна Самарина удивительная переводчица, когда она пришла ко мне на семинар в CWS, я вообще поверить не могла своему счастью, это был готовый переводчик, которого хоть сейчас отправляй в издательство. Она замечательно чувствует оригинал, при этом очень требовательна к себе и никогда не впадает в прелесть. Аня из тех переводчиков, которые внимательно читают верстку и находят там еще три десятка мест, которые нужно поправить, а я пытаюсь ее отговорить, потому что когда-то надо остановиться. Так что если вы читали у Цай Чунда «Кожаный мешок» и вам не понравилось, обещаю, «Судьба» будет совсем другой, потому что ее переводила Анна Самарина.

И про второй пункт. Я в целом согласна, что тот срез китайской литературы, который мы до недавних пор видели на полках наших книжных (“фантастика, фэнтези” либо “культурная революция, травма”), был не очень репрезентативен – к нам в основном попадали те книги, которые когда-то выбрали издатели на Западе (китайские агенты довольно ленивы, так как рынок у нас небогатый, а в России мало скаутов, которые сами шерстят китайские новинки и не стесняются что-то предлагать издательствам). И получалось, что из аутентичного выходил либо жанр, либо очередная книга о “культурной революции”.

В Китае от пережевывания “культурной революции” устали намного раньше, чем у нас (под “культурной революцией” я имею в виду именно десятилетие хаоса, 1966-76 год, а то иногда так называют весь период с 1949 по 1976). Но все равно, если не брать в расчет литературу курьеров и уборщиц, китайская проза по большей части обращена в прошлое, современности там правда не очень много. Трудно написать про современность талантливо и честно, мало у кого получается. Но и не только в этом дело: мир вокруг меняется с какой-то ужасной скоростью: я смотрю фотографии Даляня образца 2026 года и совсем не узнаю места, где жила пятнадцать лет назад, то есть буквально не узнаю, теперь это абсолютно чужой город. Поэтому понятно, что авторам хочется задержать прошлое, пока оно окончательно не утекло в песок, снова пройтись по тем улицам, вдохнуть те запахи. Да, иногда это желание (вполне в соответствии с линией партии) вырождается в ностальгию по “культурной революции”. Славное было времечко, как молоды мы были, как искренне любили, как верили в себя. 

Чтобы не барахтаться в ностальгии и не идти в опасное настоящее, многие авторы заглядывают чуть дальше в глубь истории, переносят действие куда-нибудь в начало XX века. Здесь уже никто не баюкает травму – все-таки много воды утекло, и книги о том периоде есть самые разные: приключения, мистика, философия, магический реализм, все вместе. Но какой-то болезненный сюжет, завязанный на истории прошлого века, все равно обязательно будет. Ну, такая у Китая история, что поделаешь. И еще по-прежнему много книг выходит по мотивам истории собственных семей – и у известных писателей, и у середнячков, и у совсем ноунеймов. В таких книгах о “культурной революции”, конечно, тоже приходится говорить, из песни слов не выкинешь, но чаще всего говорят впроброс – ну чего толочь в ступе одно и то же, всем и так все ясно.

И у нас как раз издают довольно много книг и из первой, и из второй, и из третьей категорий, плюс курьеры с уборщицами, плюс нонфик, плюс жанр. Конечно, по сравнению с огромным книжным рынком Китая это капля, но в капле уже вполне можно увидеть море.

Вышел очень классный разговор Никиты Смагина с Галиной Юзефович о главных тенденциях незападной литературы. Страшно приятно, что мой блог похвалили - правда, я про китайскую литературу реже стала писать (да и вообще реже стала писать, скажем честно). Но разговор показался мне классным не поэтому))

Про Китай там было не очень много – как я поняла, Никита вообще собирался больше обсуждать литературу Латинской Америки, а в итоге поговорили и про Китай, и про Японию, и про Африку, и даже про Индонезию. Я полностью согласна с Галиной в том, что нам подчас трудно воспринимать многие образцы не-западной литературы вовсе не из-за колониальной оптики, а из-за разницы в каноне, мы просто выросли на других книгах, привыкли к другому. И еще я очень рада, что вот о чем успели сказать: в Китае нет этой дихотомии, которую у нас часто подозревают: писатель для западной аудитории vs аутентичный почвенник. Мне не раз приходилось слышать мнение – даже от людей, которые знакомы со страной не по передаче Орел и Решка, – что Мо Яня в Китае никто не знает и он изначально ориентирован на Запад. Аргумент обычно такой: я спросил о нем своего китайского приятеля, он вообще не слышал ни про какого Мо Яня. Ну, гм.

А зацепилась я вот за какие мысли – о самодостаточности китайских авторов, которые замкнуты на свой большой рынок и не особенно заинтересованы в западной аудитории, и о том, что китайская литература, которая попадает сейчас в Россию, это либо жанр, либо страдания о культурной революции, от которых многие читатели уже подустали, а настоящая китайская проза совсем другая, она больше и интереснее.

Про самодостаточность: действительно, Китай – это огромный рынок. Из последнего интервью Янь Лянькэ: You have to understand that China has an enormous market for books. Almost every year there are books that sell a million, maybe two million copies, which is a huge incentive. Say you earn six yuan per book—that’s six million yuan if you have a million sales, more than most people can earn in a lifetime. 

Понятно, что тираж в миллион экземпляров будет у единиц, но все равно стартовые тиражи там намного выше, чем у нас, прибавим к этому киношные гонорары (а если вы написали хоть что-то стоящее, к вам обязательно придут продюсеры с контрактом на кино или сериальчик), ставку в региональном отделении Союза Писателей, еще полставки в каком-нибудь вузе за криэйтив райтинг, и получается очень внушительная сумма. И само собой, китайские писатели в первую очередь хотят добиться, чтобы их читали и покупали в самом Китае, но вот когда эта высота взята, им становится очень важно, на какие языки их переводят, на какие зарубежные премии номинируют, каким тиражом печатают, что говорят зарубежные критики. То есть здесь самоощущение совсем не такое, как у авторов из США, которым за пределами США хоть трава не расти. 

Мне кажется, это в том числе из-за не до конца изжитого комплекса неполноценности: хорошо изолироваться и плевать на всех с высокой колокольни, когда ты ощущаешь себя одной из мощнейших мировых цивилизаций, если не единственной существующей цивилизацией вообще. А когда у всей страны нарциссическая травма размером с Гоби, вам очень важно, какие строчки в мировых рейтингах занимают ваши вузы, как там выступили на Олимпиаде ваши спортсмены, как слетали в космос космонавты, кто из ваших писателей получил Нобелевку, кто премию Хьюго, а кто номинирован на международного Букера. Важны именно те достижения, которые котируются “во всем мире”. Простите за эту метафору из поп-психологии, но мне правда трудно развидеть тут коллективное стремление дополучить у мира (в основном западного) любовь и одобрение, одобрение и любовь. По-моему этим объясняется и известная обидчивость китайских потребителей на западные бренды: нет, это одобрение не такое, как нам надо! Вы сказали, что в груди шкворчит, а шкворчала ваша папироска!

В прошлом году, вскоре после того, как Хан Ган дали Нобелевскую премию, я слушала, как двое китайских писателей наполовину в шутку, наполовину всерьез сокрушались: ну все, нашим теперь не скоро дадут. Да-а, теперь азиаты надолго в пролете.

Давно хотела показать текст, который мы разбирали со студентами на семинаре CWS в прошлом году, отрывок из “Записок сумасшедшего” Лу Синя. Наверное, у Лу Синя это самый известный рассказ, и он правда очень классный – даже если оставить за скобками, что в 1918 году это была революция в литературе и не только, он просто очень хорошо сделан. Там на крошечном объеме показано, как человек сползает в безумие, но одновременно, поскольку это дневниковые записи от первого лица, читатель до самого конца продолжает верить рассказчику и его интерпретациям, безумие ведь заразительно.

Автору дневника в какой-то момент начинает казаться, что его окружают людоеды, и он повсюду находит этому подтверждения. Один из самых сложных отрывков для перевода – визит врача, в котором наш больной тоже по нескольким репликам узнает людоеда. Потому что сначала врач слушает пульс и говорит, обращаясь к брату больного:

“不要乱想。静静的养几天，就好了。”
“Да нечего волноваться. Пооткармливаем несколько дней, и все будет в порядке”.

А чуть позже, выходя из комнаты, бросает хозяину: “赶紧吃罢！ ” -
“Скорее бы съесть!”

Ясное дело, людоед. Но штука в том, что эти две фразы можно понять и иначе: “Да нечего волноваться, полный покой на несколько дней, и все будет в порядке”. А вторую – “Давайте скорее за стол!”

И вот задача на русском придумать такие реплики, которые одинаково логично ложились бы и в оптику сумасшедшего, и в нормальную обывательскую оптику. В классическом переводе С.Л. Тихвинского этот момент решен так:

Старик сел, закрыл глаза, долго щупал пульс, долго размышлял, а затем, открыв свои дьявольские глаза, сказал: «Пусть ни о чем не думает, подержите его несколько дней в полном покое, тогда все будет хорошо». <...> Старик вышел из комнаты и, немного отойдя от дверей, тихонько сказал моему брату: «Давайте скорее сожрем».

И если первая фраза еще с натяжкой работает – возможно, врач действительно может сказать родственнику больного “подержите его в полном покое” (хотя мне кажется, так все-таки не бывает), то со второй совсем беда – неужели доктор, интеллигентный, ученый человек, скажет после приема “Давайте скорее сожрем?” Кого сожрем, зачем? Конечно, тут любой поверит, что все кругом людоеды. И вот перед студентами стояла задача обрулить эту трудность, а еще показать, как человек глубже и глубже погружается в безумие. Было много хороших вариантов, в итоге мы выбрали для публикации тексты Татьяны Инешиной и Валерии Нацибулиной. Надеюсь, они вам тоже понравятся, а если найдете какие-то недочеты, все они – на совести редактора)

Про вопросы автору хотела поговорить: как-то на встрече с читателями замечательная Анаит Григорян рассказывала, что ее японский переводчик прислал ей список на полторы сотни вопросов, и она тогда восхитилась тем, какой он въедливый: например, переводчик спрашивал, чем досточка отличается от доски и почему Анаит использовала именно это слово.

Меня тут не въедливость переводчика восхищает, а долготерпение Анаит: если бы мне переводчик прислал такие вопросы, я бы, наверное, как-то дала ему понять, что надо еще пойти поучиться языку. По-моему, дурной тон присылать автору вопросы, которые может разрешить обычный носитель (ну, и в словарь для начала можно было заглянуть).

Я свои вопросы обычно коплю, записываю в отдельную табличку, и к концу книги многие из них снимаются. И чаще всего список получается вопросов на десять. Больше всего было, когда переводила “Когда солнце погасло” Янь Лянькэ: там рассказчик – слабоумный мальчик, который постоянно путает читателя, и надо было убедиться, что вся эта путаница – не баг. И хорошо, что с автором была связь, потому что в одном месте все-таки нашелся баг: Бородатый Ма, один из жителей поселка, давно умер, и его жена, заснобродив, призналась, что она его и убила – устала ухаживать за лежачим больным. Но в конце Бородатый Ма вместе со всеми бежит возрождать “Великую Мин”. Автор схватился за голову и попросил, чтобы мы воскресшего Бородатого Ма снова убили, в итоге возрождать Великую Мин побежал “сосед с южной стороны”.

Некоторые переводчики принципиально автору не пишут, ведь у читателя нет возможности поговорить с автором, а переводчик – тот же читатель. Например, Игорь Егоров так работал. Но он и с носителями редко консультировался, доверял только себе.

Мне кажется, если автор жив, тем более – если есть контакт не через агента, лучше все-таки спросить что-то самое важное. А бывают вообще авторы, которые сами предлагают внести правки в текст специально для русского издания. Говорят: у вас вот это и это может быть непонятно, давайте перепишем так и так. Когда с таким сталкиваюсь, я теряюсь немного – мне кажется, если это не мелочи вроде бородатого Ма, лучше ничего не трогать. Но говорить автору, что Цой жив, а он мертв, тоже как-то нехорошо.

Да, еще всегда бегаю по стенам, когда надо у автора уточнить какие-то несостыковки - как это сделать, чтобы он не “потерял лицо”. Вот это сложнее всего, наверное. Один раз агент прислал рукопись в пдфке с пропущенной страницей, и когда мы попросили выслать нормальный вариант, в ответ пришла гневная отповедь: почему-то только у вас возник такой вопрос, переводчики на другие языки ни разу не пожаловались, так что переводите как есть! Но агенты вообще злюки, я поэтому всегда стараюсь как-то с автором подружиться, для этого коварно задруживаюсь с его переводчиками на другие языки, а они потом нас сводят.

АПД: дополнение от Анаит:
"Небольшое уточнение: он переводил роман "Посёлок на реке Оредеж" (90-е годы, Ленинградская область, персонажи общаются на очень разговорном языке) на японский, а этот текст действительно невозможно перевести, просто зная русский язык или проконсультировавшись с обычным носителем. Так сложилось, что мы с моим переводчиком на японский Эйскэ Такадой близкие друзья, так что он воспользовался возможностью, и японские читатели это оценили. Спасибо Вам за интересный пост 🙇‍♀️💕"

Для Коммерсанта взяла интервью у Хань Шаогуна, он оказался не самым податливым интервьюируемым. Отвечать на вопросы согласился только письменно, все формулировки отточил до зеркального блеска, вдогонку прислал письмо, где признался, что нашел в одном из ответов опечатку, и попросил ее исправить. Поэтому интервью получилось не очень похожим на живой разговор, но зато парадоксальным и хлестким, такое продолжение «Словаря Мацяо», если добавить туда статьи «ИИ», «тик-ток» и «зумеры».

Мне хотелось больше поговорить про современный Мацяо - Хань Шаогун лет пятнадцать назад туда перебрался, построил дом и живет там большую часть года (конечно, деревня называется иначе, но стоит на берегу реки Ло, так что географически все почти точно) и занимается там ровно тем, что так терпеть не мог в юности: мотыжит землю, выращивает всякие полезные травины, борется с сорняками. Но про это у него целая книга есть «Там, где горы с юга, а воды с севера» (《山南水北》) – правда, пока только на китайском.

Еще про Янь Лянькэ: в его романах почти всегда есть Вина (обычно вызванная попыткой встроиться в Систему или выполнить указания Сверху) и Жертва. В “Динчжуане” учитель Дин виноват в том, что открыл деревне кровяной промысел, и он просит сына принести малую жертву - встать перед деревней на колени, отбить земные поклоны (те же самые земные поклоны отбивает соседям Ли Тяньбао в “Когда солнце погасло”, и он тоже мучается виной - вообще между этими романами очень много перекличек, они для меня как такой диптих). В “Четверокнижии” Писатель виноват перед лагерем, и он тоже приносит жертву, пытаясь искупить свою вину. Но Малая Жертва никогда не помогает, порой делает только хуже, а спасает - или дает надежду на спасение - только Жертва Тотальная. И это удивительно перекликается с биографией самого Янь Лянькэ: служба в армии, попытки писать то, что нравится самому, но при этом не разозлить начальство, Малая Жертва - самоцензура в "Динчжуане", которая не спасла, а сделала только хуже - роман все равно изъяли из продажи. И Жертва Тотальная - отказ от публикаций на материке, роман “Четверокнижие”, свободный от самоцензуры, и все, что последовало за ним.

И фоточки! До чего же хорошо.