Но что было действительно хорошо, так это то, что я совершенно случайно встретил на конгрессе логика и философа Полину Аркадскову, хорошего друга нашей семьи, и мы провели много времени вместе. С Полиной у нас был разговор про добродетели. В Средние века возникла традиция добавлять к классическим кардинальным, унаследованным из античности добродетелям мудрости, справедливости, мужества и благоразумия теологические добродетели веры, надежды и любви. И классический, идущий еще от Аристотеля способ мыслить о добродетелях, заключается в том, что надо поступать по добродетели, чтобы самому быть добродетельным, так как добродетели — это совершенства души, и добродетельный человек совершенен. То есть мужественно поступать надо, чтобы быть мужественным, ведь быть мужественным — хорошо.

И вот мы подумали, что с теологическими добродетелями это не работает. Интуитивно кажется, что это бред: верить надо, чтобы быть верующим. Или любить, чтобы быть любящим. Это как будто не является благом самим по себе. И тут до нас дошло: дело в том, что теологические добродетели — это двухместные предикаты. Ты веришь во что-то, любишь что-то, надеешься на что-то. Они выражают не твое личное свойство, но отношение. Они разрывают твое одиночество и выстраивают твое отношение с Другим. Поэтому вера, надежда и любовь осуществляются не ради себя, но ради Другого.

А какая польза тогда от такого рода добродетелей самому человеку? Почему вступление в такие отношения является, собственно, добродетелью?

Тут я должен рассказать о другом своем опыте в Петербурге: мы с женой ходили в Музей-квартиру Пушкина на Мойке, где он доживал последние дни. Экскурсовод рассказала интересную историю про Жуковского. В 1820 году Жуковский в связи с «Русланом и Людмилой» подарил Пушкину, свой портрет с надписью: «Победителю-ученику от побежденного учителя». И вот тогда я подумал о моих учителях, вспомнил, как много преподавателей в университете в действительности гнобят учеников, студентов, не дают признания их стараниям, как много прямо на моих глазах было случаев, когда преподаватели едва ли не лишали студентов или своих младших коллег всей эмоциональной энергии, необходимой для продвижения вперед в интеллектуальной жизни. Многие чуть ли не хотели все бросить просто потому, что с каким-нибудь преподавателем они не сошлись габитусами.

И вот я подумал: что если бы Жуковский, как все эти горе-преподаватели, страдал бы чувством нереализованности, уязвленного самолюбия, ресентимента, который так часто можно увидеть у стандартного homo academicus? Все это я так часто видел на философском факультете МГУ, вам просто не передать. И вот представьте: Жуковский вместо этого говорит Пушкину, что он ничтожество. Допустим, это неудачно приходится на период хандры, Пушкин решает, что он и впрямь ни на что не годен. Он перестает работать, не становится «Пушкиным», зачинателем русской литературы становится вместо него кто-то другой. Что было бы с Жуковским тогда? Вполне возможно, что и он вне этой связи не стал бы «Жуковским», тем самым Жуковским, старшим другом и учителем Пушкина, который помог ему, помог рождению гения.

Отсюда мы возвращаемся к вопросам о вере, надежде и любви. Они есть дар Другому. Благодаря такому дару Жуковский, любивший Пушкина, веривший в него, надеявшийся на него, стал тем, кем он стал. Хайдеггер был прав в одном из своих писем Эльфриде: «давать что-то не значит избавиться от чего-то […] это значит становиться самим собой». И поэтому теологические добродетели отличаются от кардинальных и являются более фундаментальными. Обычные добродетели дают быть каким-то, высшие добродетели дают быть собой.

#философскийдневник@alexey_philosopher