the look of love,
the rush of blood
the "he's with me" is the Gallic shrug
the shutterbugs, the Camera Plus
the black and white and the color dodge.
то, насколько соукоку
материальные, но при этом существующие где-то абсолютно за пределами вселенной.
кусочек города лежит в руинах, будто склоняясь перед всей той мощью силы, прокладывая путь своему королю из каменных скелетов зданий, заставляя в воздухе подниматься жуткий дым из пыли, осколков стекла, асфальта, гари, и, пожалуй, страхом смерти — коктейль, достойный бога разрушения, Арахабаки.
сквозь этот хаос, разрезая пространство, два силуэта парят над обломками целого мира, как потом будет приукрашивать Дазай в пересказе всего случившегося Чуе в медпункте, ребёнку, отрицаемого самой гравитации. Дазай коротко оценивает ситуацию, озираясь вокруг, и возвращая свой взгляд к горе-напарнику: снизу лежат десятки трупов, за причастность к убийству которых, возможно, стоило бы испытывать вину, если бы это не были пешки европейской вражеской группировки, возмущенной тем, что Мори сорвал их важную сделку по поставке оружия, вытесняя их из черного рынка и бла-бла-бла, суть в том, что двойной чёрный сделал вид, будто купился на их ловушку, активировав порчу Чуи.
разборка прошла успешно, наверняка руководитель их мелкой организации будет в ужасе от масштаба разрушения, созданным двумя 17 летними подростками, как и рассчитывал Мори — два года их непобедимого дуэта сделало их надежными работниками, на которых можно было возложить работу любой сложности, а потом подлатать заново.
два года их совместной работы начало создавать у Дазая ощущение, будто он блядски зависим. он не может назвать это чувство жалостью, на которую, казалось, не был способен и вовсе, или искренней погруженностью в их работу, что является распространенными причинами желания оставаться со своим напарником как можно дольше, чаще, ближе, кожей к коже, сплетая пальцы, разделяя один ритм дыхания, исполняя следующий шаг на уровне инстинктов, и когда каждый взор, каждый оборот, когда что-то случается, прикован к нему, а если не прикован, то потому что Дазай знает, где находится Чуя — идеальный повод, чтобы дразнить его послушной собакой — Дазай склонен анализировать чувства других, понимая таким образом свои, и каждый раз сокрушаясь о осознание того, что того, что есть у них, нет ни у кого.
Дазай чувствует, когда внутри Чуи кипит, кричит кровь, расплескающаяся алыми полосами Арахабаки по всему его телу, как тяжело он дышит — Дазай злится на всех тех людей, что могли бы подумать, что Чуе нравится разрушать, путая крики его крови с хохотом удовольствия от совершенного хаоса Арахабаки, потому что Чуя кричит внутри себя, желая выбраться и сопротивляясь этой силе, и, а конце концов, сдаваясь с этим губительным скоплением выражения «блять, уебок, только попробуй что-нибудь учинить» и моментом осознания «ладно, я тебе верю» —
и то, что Чуя борется, и то, что Чуя верит, и то, что хочет верить и жить и страдает и выбирает
это все
так
ч е л о в е ч н о.
Дазай не может скрыть улыбки, означающую что-то между беспредельной нежности и сопереживания, и откровенного очарования, когда сплетает с ним пальцы, озаряя все пространство голубой вспышкой, означающей, что все закончилось —
горячие ладони Чуи, сжимающие его руку в ответ, постепенно проясняющийся взгляд, и губы, едва дерганно выдыхающие:
— боже, блять.. ну.. кха... наконец-то.
Чуя мучительно (для них обоих) улыбается, его губы разбиты, на огрубевших и грязных руках многочисленные ссадины, а на лице и теле множество кровоточащих ран, возможно, в пару мест ему впилось стекло, но он улыбается, изгоняя Арахабаки прочь. Дазай видит свое отражение в его ясных синих глазах — его бинты изорваны, все тело и лицо в таких же царапинах и порезах, волосы в полном беспорядке, ноги едва держат его, когда они опускаются на землю, и он наваливается на Чую, чтобы забрать у него кровавый, яростный и долгий поцелуй — металлический запах бьёт в нос, он смеётся в перерывах, а Чуя называет его долбаным идиотом, хватая за волосы на затылке, чтобы сделать это «по-нормальному».
