Aesop Valentine Kalchev.

Я прочел рецепт... Достаточно очевидно, что же. Написали лишь бы отстал. У нас было это в доме,... мне казалось, что ассортимент был даже больше, чем в местной аптеке. У Егора был чисто технический интерес ко всему этому. Он многое не допускал на полки, писал критику и публиковал.
Я посмотрел на Ганджи вопросительно после его фразы.
– Егор сказал не пить ничего? - я открыл обычный ибупрофен, этакая панацея. - Он всегда так говорит. Я так понимаю, он разбирается в лекарствах настолько, что они уже стали ему отвратительны. Он понимает все несовершенства.
Я заботливо поднес ему стакан воды. Естественно, это было нарочито и скорее покорно по отношению к тем функциям, выполнение которых ожидал от меня дядя. Я смотрел на него пустым взглядом, не ощущая ни сочувствия, ни желания убить его более. Прогулка утомила меня, я не хотел предпринимать больше ничего.
– Если не станет лучше, то скажи. Но лучше скажи Егору. У меня дела есть.
После этого я закрылся в своей комнате, не находя сил выйти с течением оставшегося дня. В доме не было шагов, криков, разговоров... Но даже так, я оставался напряжённым и чрезвычайно стимулированным. Я закрыл шторы крайне плотно, закрыв жалюзи,.. и просто лежал в темноте и тишине. В тишине я считал. Я досчитал до 17 854... Потом я нашел в себе силы почитать британский психиатрический журнал. Это наполнило меня.
Только после всего этого я ощутил деятельность Егора в коридоре, но проигнорировал его пробуждение.

Интервью проводил типичный ДАУН.
Приказал своим сексуальным рабам из Пакистана растянуть его ремнями и наколоть новейшей технологией фармакологии, к которой, между прочим, мой дядя приложил свои руки, известный под общим названием:
НЕЗАМЕРЗАЙКА.
Употреблять исключительно внутривенно.
Тестирование было произведено не на животных, а на человеческом объекте под номером Лучиан Русеску.

Я остановился перед дверью и посмотрел на него. У него была красивая форма черепа, как для его рассового типа.
– Осмотр.
Я открыл дверь для себя. Он успел протиснуться. Перед нами сидела такая же равнодушная женщина нерепродуктивного возраста, как и та, что я встретил на регистрационной. Она подняла взгляд сквозь очки, опираясь на стол всем своим массивным телом. Я глубоко сомневался в компетенции этой женщины, а она даже не пыталась переубедить меня в этом.
– Я буду говорить. - сказал я, опередив Ганджи. Мне казался его язык достаточно бедным и я была уверен в том, что я смогу сделать это лучше.
Я сделал шаг вперёд.
– Молодой человек - я показал на него одним пальцем, чтобы она понимала какой. - Проснулся с утра и обнаружил у себя высокую температуру, боль по всему телу, усталость и головную боль. При осмотре горла не были выявлены никакие особенности. Насморк так же отсутствует. Мы пришли в больницу, чтобы понять, что нам требуется делать с его состоянием.
Я сделал шаг назад, когда закончил свое объяснение.
Женщина посмотрела на меня исподлобья, ее рот был слегка приоткрыт. Я не понимал этого оскотиневшего выражения лица, мне казалось, что она не способна воспринимать слова.
– Ясно. В первый день в больницу лучше не приходить, симптомы ещё могли не все проявится. У вас домашней аптечки что ли нет? Болит горло – полоскайте и пшикайте, болит голова – пейте обезбол, жар – пейте жаропонижающее. Это нужно объяснять?
Она откинулась на стуле и обняла своими руками безмерную грудь. Говорила она с причмокиванием. Всецело, зрелище было отвратительным.
– Ну раз уж пришли, давайте осмотрим. - она встала из-за стола, взяла шпатель и подошла к нам. Я тут же отшатнулся и дал дорогу Ганджи. - Какой черненький. По-русски знаешь? Открывай рот.

Я понял, что спрашивать у Ганджи было что-либо бессмысленным и мне стало несколько легче, когда он пропал из моего поля зрения. Я вошёл в регистрационную, где меня тут же остановили. Между мной и женщиной лет пятидесяти началось взаимодействие. Хамство было неизбежным, но в итоге мы перешли к исполнению ее должностных обязанностей. Карта все же была.
«Ганджи Гупта»...
Я взял ее и принялся листать, тщательно изучая. Она была почти пустой.
Я вышел не сказав ни слова.
Ганджи обнаружился сидящим на лавочке, спящим. Я начал будить его через прикосновения, опасаясь, что он терял сознание.
– Поднимайся, я все решил. Мы идём к терапевту.

Мы остановились в коридоре.
– Егор делал тебе медицинскую карту? У тебя есть семейный врач здесь? - я остановился на регистрационной. Она была пустой. Это меня не удивляло, мы находились в поселке городского типа и я мог представить, что их работа представляла из себя минимум обязанностей.

Мы шли. К счастью, он был не особо разговорчивым. Надеюсь, это в его природе, не из-за болезни. Пусть ранее я и выразил волнение о том, что дойти он до больницы не сможет, сейчас меня это мало волновало. Когда он заговорил, я перевел на него взгляд. Я не был уверен, что перед ним я имел желание распространяться о том, как сильно я горел своим делом. Потому ответил достаточно сухо и однозначно.
– Я психиатр. - больше от меня фраз не последовало, это было точкой в предложении нашего общения. Как минимум, я пытался это коммуницировать без озвучивания своих мыслей на счет важности продолжения разговора.

Казалось, мне стоило отбросить свою идею временно, если она не находила исполнения. Я всегда мог найти друг способ ликвидации этого объекта. Значит, позже. Сейчас же мне стоило просто подстроиться под его нужды и следовать указаниям своего дяди. Только то, что он был дорог ему заставило меня подняться с кровати вновь.
– Собирайся, в таком случае. - сказал я сквозь закрытую дверь.
Я снял с себя домашнюю одежду, в зеркало я не смотрелся. Не любил. Вышел я в маске, солнцезащитных очках и шумоподавляющих наушниках. Для меня это было привычным и обеспечивающим мое спокойное пребывание на улице.

Я тяжело вздохнул. Это было невыносимо.
– Ясно. Не будет никакого укола. Лежи в кровати, пей много воды. Ты просто простыл.
Мне не хотелось дальнейшего обсуждения, я тут же закрыл дверь перед ним и вошел в свою комнату.
Это не значило, что я собирался сдаваться.

– Если станет хуже. Но ты не сможешь дойти до больницы в таком состоянии, а машины у нас нет. Машина была у Лучиана. Теперь его нет с нами.
Я постоял, дав ему время на раздумье.
– Больница не понадобится, если ты просто сделаешь укол. Тебе тут же станет легче. Ты перестанешь ощущать сонливость и усталость. В твоем лексиконе больше не будет подобных понятий.

Мое лицо осталось неизменным, но внутри я пошатнулся. Я молчал, не зная, как заставить его верить в то, что укол будет ему необходим.
– У вас есть больницы в селе?
Я так же думал, что если он будет страдать достаточно долго, то принудить его к уколу будет проще.

Я смотрел на него молча. Мне не хотелось расстраивать дядю, это был его любимый человек, которого он не хотел выгонять. Хотя он явно был бы счастлив. Это было так хорошо, мы проводили время вместе. Мне нравилось.
– Я сделаю тебе укол. Тогда ты не будешь ощущать жара и слабости. - я сказал совершенно спокойно.

Он опустил глаза. Я продолжал смотреть на него. Точнее, сквозь него и прямиком в глубину моих грез о продолжении. Непроизвольно, я вздохнул, переводя взгляд.
– Придется. Ты спал этой ночью?
Я подошёл ближе и поднял его опущенное лицо.. Когда я коснулся лба, он был горячим. Я повернул его лицо по направлению к свету.
– Рот открой. - я заглянул во внутрь... - Щекотно в горле или болит? Я ничего не вижу, что могло бы вызывать волнения. Сопли есть?

Мы закончили один этап,... и после меня прервали. Но этот опыт я не мог выбросить из своей головы. Мне хотелось продолжать, это было так... удивительно занятно. Я не ощущал брезгливости, мне нравилось наблюдать то, как тело расщепляется и переходит в состояние, которое можно было назвать идеальным. Это было приятно со всех сторон. И я ощущал, что я не хочу делать ничего больше, только это.
Бальзамирование.

Я сидел в своей комнате. Дядя устал и ему требовался отдых, а остаться мне одному там... было запрещено. Но я искренне верил, что через время это исправится и я буду вхожим в его кабинет.
Успокоится я не мог.. я ощутил прилив сил и некой раздражительности, когда это прервалось. Все казалось лишним и слишком шумным.
Особенно, голос Ганджи.
Я вдруг резко осознал, что это событие –... оно никогда не станет рутиной. Даже при диспропорциональном наличии людей преклонного возраста, это дело никогда не встанет на поток. Тем более, Егор не сможет доставать тела легальным путем.
Идея и раздражитель слились воедино.
Я открыл дверь молча, без особых возражений, выступил в коридор и закрыл за собой.

На столе стоял таз с окровавленной водой.
– Кость уже провонялась,... но можно попробовать обезжирить. Ещё есть смысл. Замочу в перекиси. - он говорил с паузами и был очень поглащен процессом.
– Дашь мне попробовать? - я понял, что, наверное, испытывал то же чувство, что и он к животным. - Это твой первый человек?
– Да, первый. Ты очень вовремя приехал.
Бессловесно, он протянул мне скальпель. Я не знал с чего начать,... но я взял ладонь. И начал отделять уже разложившуюся плоть. Это было просто, она была мягкой и поддатливой. Я делал это с точностью и осторожностью,... сам процесс предполагал глубокое погружение, которое снимало перегруз.
Мы сидели так долго. До утра. И мы молчали. Времени я не заметил, это был почти как гипноз.

Я поднимаю глаза с тарелки. Значит, он как все. Почему тогда нельзя от него избавиться? Почему тогда нужно есть вместе, жить вместе. Он не часть семьи... Что тогда он забыл в моём доме?
Я не стал озвучивать все эти вопросы. Я знал, что не получу ответ на них. Потому что, насколько мне показал опыт, человеческая психика слишком плоская и понятная, чтобы я мог ее постигнуть. Оно лежит на поверхности и потому даже осмыслять это не имеет никакого смысла.
Я настойчиво сидел до того момента, пока не разошлись все... Они перебросились парой фраз. Или нет. Я не заметил, мне было не важно. Я думал о своём. Мне казалось, что и дядя тоже. Он поставил точку на «совместной трапезе» одной лишь фразой:
– Спасибо за ужин. Добро пожаловать домой, Эзоп.
Перед тем как сложить посуду в раковину и выйти.
– Посуду помоет тот, кто останется последним. - рассудил он уже из коридора.
Эзоп... мне все ещё стоило привыкнуть к этому имени. В университете меня называли по фамилии, на рабочем месте тоже. Друзей я не имел, а в семье... В семье я всегда был Валентином. Иногда Валей. Мне не нравилось это имя, оно было очень женским и нежным, будто бы я был плюшевой игрушкой. Так ко мне и относились дома... Как к любимой плюшевой игрушке, которую можно было мять пальцами и оставлять на нем жирные следы. И водить куда угодно,... за руку. Фортепиано, баллет,... наряды, люди, шум. Я много плакал. Я никогда не находил спокойствия.
Здесь.. все было иначе. Здесь всегда было лето, но в прохладном тихом доме. Здесь я мог быть самим собой. Здесь я рос, но обвивался вокруг столба, как лоза, а не расползался. А потом проваливался в приторно сладкий обёрточный ад снова.
Я думал об этом, почему-то.
Когда я обнаружил, что Ганджи решил поспешно последовать примеру дяди, я понял, что посуду придется мыть мне. Но я наконец-то имел возможность доесть...
Макароны я не ел. Я съел мясо и хлеб. Я наелся этим. Все остальное я выбросил в мусор.
Мне понадобилось время, чтобы найти перчатки, я знал наверняка, что они были. Время пролетело незаметно во время мытья посуды, я все ещё обдумывал свою жизнь...
Я был очень горд тем, что наконец стал независимым. Я надеялся, что здесь я обрету возможность перезарядиться и заиметь пространство, но теперь даже тут все иначе. Меня это раздражало,... хотя раздражение не отражалось на лице, но оно росло.
Это был мой дом.

Через время я обнаружил себя машинально следующим рутине к тихому часу. Уже лежал в кровати, и заснуть не мог. Я сел на край... Из коридора горел свет. Не из самого его, но из одной из комнат. Оно мне и мешало, наверное. Я чувствовал себя таким уставшим, что найти в себе силы снова взаимодействовать с одним из них я просто не мог. И потому я лежал, надеясь, что вскоре оно пропадет. Но оно не пропадало... напротив, появился противный звук. Инструментов или... какого-то четкого труда. Я понял, что это не решится само собой.
Оказалось, что свет горел из кабинета дяди. Я застыл перед ним... я ярко помнил то, как ему нравились чучела животных. Животных я не любил никогда, только ближе к зрелости начал понимать ценность его хобби. Не только материальную, но и сам факт искусности. Очень вероятно, что он занимался этим и сейчас. Я взялся за ручку и приоткрыл.
Он обернулся тут же. Сначала с достаточно напряжённым лицом, которое заставило меня остановиться на входе, но потом он дал одобряющую команду.
– Заходи. Сегодня нечто особенное.
Я вошёл. На столе лежало не тело животного.

Я смотрел, как заворожённый. Пока мне было тяжело назвать свои чувства.
– Откуда? - спросил я. Это было последним, о чем я думал, тем не менее.
– Умер тут один... родственников не осталось, хоронить некому. - он улыбнулся, прикусывая губу. - Я решил им заняться...
Я киваю. Звучит, как благое дело. Дядя отскабливал ткани от кости.
– Ты оставишь только скелет? Как будешь обрабатывать кость?

Он хотя бы вытерся. Я не ожидал этого от него.
– Это мой дом.
Есть хотелось. Я все же встал и подошёл к холодильнику... там была буханка хлеба. Я отрезал себе кусочек и положил на тарелку. Набрал новый стакан воды. Я поставил их на столешницу, в ожидании, когда Ганджи покинет кухню.
Вместо этого в проеме двери показался Егор. Я обвел его взглядом.. Он сел за стол рядом с Ганджи. Или, как он называл его, Сокровищем. Я называть его так не буду не из неуважения причастности Ганджи к России и не из пренебрежения советами дяди. Это звучит слишком лично, будто бы он мой возлюбленный. Он не был.
Был ли он для дяди? Сомнительно, хотя вероятность присутствовала.
Я сел рядом, оставив еду подальше.

Нельзя – значит нельзя... Такой порядок. Я смотрел в стол. Он возился позади, а я думал. Я больше не ребенок. Я уважаемый человек. И я считаю, что этому человеку здесь не место. Я резко поднял голову, когда он уже достал себе что-то из холодильника.
Он ест... руками? Видимо, он действительно не так далек от скота. Но ничего плохого не случится, если ответить скотине на мычание... возможно, даже погладить по морде.
Им полезно. Им нравится.
– Я племянник. У Егора нет детей.
На его слова о том, что он возьмет вину на себя мне стало только спокойнее.
– Как ты оказался здесь?

Я заметил его только когда он обратился ко мне. Значит, вот как он выглядит. Я вздохнул.
– Наслышан. - он вытянул руку. Я взялся крепче за стакан. - Меня зовут Эзоп... - я отвел взгляд.
Егор просил не говорить с ним. Я думал, что Ганджи не говорит по-русски.
– Нам нельзя общаться, к твоему сведению.
На этом этапе я понял, что пространства у меня не будет... Меня потянуло уехать.

Когда они разошлись, я вошел в дом. Этот мужчина упомянул другого человека. Имя очень... чужое. Теперь мне нужно было избавиться от него. Я осмотрел дом, его первый этаж. Естественно, признаки присутствия имелись. Но его самого найти мне не удавалось.
Потому я обратился за этим к Егору. Его я нашел в спальне. Он лежал на кровати, закрыв глаза.
– Где Ганджи?
Он медленно открыл глаза и сделал глубокий вдох. Я напрягся. Какой-то детский привкус появился у моего самоощущения.
– Сокровище? Я оборудовал ему комнату из каморки, в которой ранее хранились инструменты, если помнишь. - он медленно сел. И даже после этой медлительности ему понадобилось время, чтобы прийти в себя.
– Почему ты называешь его Сокровищем?
– Потому что это его имя... - он медленно привстал на ноги теперь. - И я хочу, чтобы все называли его по-новому, если он переехал сюда. Но Лучиан всегда отдавал предпочтение кругам... маргинализованным, как они это называют. И потому оставил его прежнее имя.
– Нам нужно выгнать его тоже.
Я заметил, как Егор изменился в лице. На это он явно не рассчитывал.
– Я не могу выгнать его. Ему некуда идти, он не знает языка и ни в чем не разбирается. Помимо этого, он готов выполнять ту работу, которую не ты, не я никогда не будут иметь желания выполнять... - его тон больше не был таким пугающим, каким он казался в детстве. Он объяснял мне простые истины своих рассуждений.
Но я не был согласен.
– Ему можно найти место вне твоего дома.
– Нельзя.
– Я найду.
После этой фразы он стал как прежде. Он повысил голос так, что мне захотелось закрыть уши и уйти.
– Я сказал, нельзя. Не найдешь, ничего у тебя не выйдет. Оставь его в покое. Он как скот, понимаешь, как скот у которого есть польза и избавляться от него не надо. Не обращай внимания на него.
Я замолчал и отвернулся. Почему-то в моем горле появился ком и некое раздражение в глазах.
– Он просто сидит в своей комнате и таскает для меня коробки, когда придется. Он как овца в законе. Понял? - Егор начал постепенно отходить, его тон изменился. Говорить дальше мне с ним уже не хотелось.
– И не трогай его. Сделай вид, что его тут нет. Если захочешь с ним поговорить, то все через меня.

На этой фразе я вышел. Мне было все равно куда идти, я просто хотел тихого пространства... И немного хотел есть. Я открыл холодильник... я не нашел там ничего из того, что ел обычно. И в целом, не нашел ничего. Обида ещё больше заглушила меня. Я налил себе стакан воды и сел за стол. Я обнаружил слезы на своих щеках. Мне казалось, что с ним будет проще общаться во взрослом теле.