— Пусти, — сказал коротко.
— Нет. Я не пущу! Я хочу знать! Ты не разговариваешь со мной. Ты не смотришь на меня. Ты...
— Я сказал — пусти, — голос стал грубее.
— Или ты забыл, как говорить по-человечески? Иди к своему «другу». С ним ты разговариваешь. С ним ты строишь из себя жертву. Со мной тебе делать нечего.

Баки опешил. Руки на плечах Тони дрогнули.

— Что ты... Тони, я не понимаю. О чём ты? Какой «друг»?
— Ой, да ладно тебе, — усмехнулся Тони, но в усмешке не было тепла. Одна горечь.
— Не притворяйся! Ты каждый день бегаешь к нему. Возвращаешься битый. Потом приходишь ко мне и плачешься. Я слушаю. Я поддерживаю. Я уговариваю тебя оставить его — но ты не слушаешь! Тебе нравится! Нравится быть избитым, нравится, когда тебя называют мусором! Что ж. Вали к нему! Мне всё равно.

Барнс замер. Медленно, очень медленно осознание начало просачиваться в его воспалённый мозг.
Он опустил руки.

— Ты... — выдохнул мужчина.
— Ты из-за него? Ты злишься на меня? Потому что я... хожу к нему?
— Я не злюсь, — гений отвернулся к стене.
— Я просто устал! Ты используешь меня как подушку для слёз, Баки! Приходишь, когда тебе плохо, вываливаешь на меня всю грязь, и уходишь, когда я тебя успокаиваю. А потом возвращаешься к нему. И всё по кругу. Я больше не хочу.
— Ты не прав, — голос Барнса стал тихим, почти умоляющим.
— Я не использую тебя! Я... Тони, я просто не знаю, как...
— Как разорвать этот круг? Я тебе говорил. Ты не слушал. Не хочешь решать проблему — я тебе не психотерапевт. И не жилетка для слёз. Так что уйди. Пожалуйста.

Но солдат не ушёл.
Вместо этого он медленно, очень медленно опустился на колени. Его руки скользнули по бёдрам Тони, пальцы вцепились в ткань спортивных штанов. Он уткнулся лицом в торс Старка, прижимаясь лбом к его телу, и Тони почувствовал, как тот дрожит.

— Прости меня, — прошептал Баки.
— Я не хотел... я не знал, что тебе больно. Тони, прости меня. Я уйду от него. Я обещаю. Только... только не уходи от меня. Пожалуйста! Мне нужен ты. Только ты.

Он смотрел на него сверху вниз. На эти плечи — расправленные когда-то военной выправкой, а сейчас сгорбленные, как у старика. На эти руки — сжимавшие его бёдра. На эту голову с тёмными волосами, которую он так часто гладил по ночам, когда Баки не мог уснуть..
И внутри было пусто.
Совершенно пусто.
Он устал.
Так сильно, что даже жалость — та самая, которая раньше заставляла его прощать всё — исчезла.
Испарилась.
Не осталось ничего.
Только сухая, колючая пустыня там, где раньше бился о стену горячий пульс..

— Встань, — сказал тот холодно.
— Хватит позориться.

Голос его эхом отразился от коридорных стен — и в этом эхе не было ни капли тепла. Даже привычного раздражения не было. Только ледяное равнодушие..
Баки поднял голову. Его глаза — эти серо-голубые глаза, в которых всегда была такая глубина — теперь были мокрыми. Слезы текли по щекам, капали на пол.
Он заглядывал в лицо Тони, ища в нём тот самый свет, который всегда согревал его, когда он чувствовал себя ничтожеством..

Там не было света.
Только зеркальная поверхность — и в ней отражался он сам.
Сломленный.
Уничтоженный.
И от этого — жалкий.
Баки медленно встал, опираясь о стену.
Ноги подгибались.
Он отступил на шаг, потом на второй. Лицо его было бледным, губы дрожали.

— Тони... — начал он.
— Иди в свою комнату, Бьюкенен, — перебил Тони, проходя мимо него. Не взглянув.
— И не подходи ко мне, пока не решишь проблему. По-настоящему. Не просто словами..Если решишь — я буду здесь. Если нет — иди к своему психологу.

Он скрылся за дверью своей спальни. Звук закрывшегося замка прозвучал как приговор.
Солдат остался стоять в коридоре один.

Всё тело его трясло. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, но боли не почувствовал. Потому что настоящая боль была там — в груди, где что-то разорвалось навсегда.
Он понял, что потерял Тони.
Возможно, навсегда.