Букет лежал на полу — помятый, сломанный, с оторванными бутонами. Виктор смотрел на него и чувствовал, как в груди разрастается холод.
Он сделал это. Он сам.
Он оттолкнул единственного человека, который...
который что?

Виктор опустился на колени. Поднял одну розу — ту, что пострадала меньше всего. Стебель был сломан, бутон поник. Дум провёл рукой над цветком, и зелёное сияние обвило растение, затягивая трещины, возвращая лепесткам жизнь.

Он собрал все цветы. Каждый. Каждый лепесток. Каждую сломанную ветку. Восстановил. Поставил в вазу — ту самую, старинную, хрустальную, которую привёз из Латверии.
И унёс в свою комнату.

Там, где никто не видел.
Там, где никто не спросит.

Каждое утро, просыпаясь, Виктор смотрел на жёлтые розы. Они стояли на подоконнике, пылали на солнце, пахли так, что кружилась голова. Как в детстве. Как во дворе.
Как дом.

Он никогда не говорил Риду об этом. Он никогда не признавался, что поднял те цветы. Что хранил их. Что ухаживал за ними, менял воду, подрезал стебли, шептал заклинания, чтобы они стояли дольше.

Потому что если бы Рид узнал — он бы улыбнулся. А эта улыбка предназначалась не Виктору. Эта улыбка предназначалась другу.
А Виктор не был другом..

Или не хотел им быть?

Он сам не знал. Знал только одно: эти розы — единственные цветы в его жизни, которые он принял.
Даже когда отверг.
Даже когда сделал вид, что они ничего не значат.

Они значили всё.
И Виктор ненавидел себя за это.