— отошли от меня! — он цеплялся за металлические ножки, как за последний шанс на спасение. его не послушали, посмеялись, свели все к эфемерной храбрости, отчего пришлось ударить ещё по двум оставшимся телам перед ним. пол под ногами запятнался в крови и уже никому смешно не было. он перестал быть тенью, заметили.

ким кричал обо всем, что только терзало сердце с тех пор, как он попал в этот проклятый класс. его состояние было преистеричным, нервный срыв вырывался из него потоком громких обвинений и нескончаемой брани, на которую сбежались учителя. ненависть и усталость разрывала грудную клетку, нечто между панической атакой и афектом. он кричал истошно, срывая голос, будто так его бы наверняка услышали.

но жизнь умеет бить под дых, утыкать носом в собственное уязвимое положение. разговора с психологом не состоялось, он не был жертвой, оказался в кабинете директора как агрессор.

— ким дживон, ты хоть понимаешь, что вообще сделал? это возмутимо, — строгий и уставший голос вывел его из задумчивости. он не слушал, интересно не было.

рядом с ним орала мать того самого одноклассника, тыкала в него пальцем, называла уголовником и грозилась отправить его за решётку, ведь любимый сын пролежал в больнице несколько недель с сотрясением, у остальных ушибы, перелом... он не разобрал, потому что впал в задумчивость. взор кима цеплялся за случайные объекты, в ушах стало тихо, словно его отпустили под воду. дживон прокручивал в ватной голове день, когда подошва его изношенных вансов испятналась в чужой крови, и последующий вечер — тогда он впервые не спрятался, а замахнулся на родителей кухонным ножом. за один день он сделал больше, чем за пятнадцать лет своей жизни, и ему впервые стало спокойно — на душе тишь да гладь. лучше ударить и получить в ответ, нежели молчать.

дживон не чувствовал ни раскаяния, ни вины или стыда, в тот день в нем что-то сломалось, пробило осколком ту привычку прятаться и держать язык за зубами. бей, только бей, бегством делу не поможешь.

— ты смеешь молчать, сопляк? да кто тебя воспитал?! — женщина не унималась, из-за её голоса звенело в голове, от неё устали все в кабинете.

— что вы от меня хотите?

— извинись, — директор, ожидаемо, озвучил цену за протест против системы, где тот, кто платит, — решает. услышать это от человека, покрывающего малолетних преступников, было как минимум смешно.

— извини... — он оттолкнулся от стола с театральным раскаянием, на ноги поднялся медленно, спровоцировав недоумение. — надо было сильнее тебе въебать, сукин сын.

женщина попыталась схватить его за предплечье, подчинить своей капризной воле, но ким оттолкнул её грубо от себя так, что она едва не отлететела подобно своему сыну. он шёл к выходу с очевидным осознанием: его, в лучшем случае, исключат.

— ещё раз ты меня тронешь, мать твою, и я тебя в больничку отправлю насовсем, — бросил ким бывшему однокласснику перед тем, как вышел, и больше не обернулся.

дживон чудом избежал наказания, дали условный срок за телесные увечья. в новой школе все было по-другому, словно прошлая жизнь оказалась фантазией больного мозга. слухи перевелись раньше чем он, отчего какой-то период его попросту сторонились во избежание проблем. однако друзья притянулись — какое-то мелкое хулиганье, зато весело.

примерно в тот период он подался в бокс, ноги сами потянули в сторону секции. тренировочный зал помогал снять накопленный стресс, с которым начались очевидные проблемы: дживон из одной крайности переместился в другую — там где слова не застревали в горле. отец, которого он панически боялся все детство, ловил идеально-отработанный джеб каждый раз, когда повышал на него голос или пытался поднять руку, позабыв в пьяном угаре, что его сын давно вырос. вся агрессия вырывалась наружу вулканической магмой и сносила все на своём пути. со временем он перестал понимать, как вообще мог раньше сдерживаться, если сейчас глаза накрывает пелена в спышках ярости.

"бобби" он стал на той же секции — приклеилось банным листом, псевдоним за ним закрепился железнобетонно.