Социализм есть готовящийся отпор старой европейской революции, это есть глубокая вековая, организующая постепенно реакция будущего... Социализм скоро... сделается орудием новой корпоративной, сословной, градативной не либеральной и не эгалитарной структуры государства. Он вынужден будет сочетаться с сохраненными консервативными историческими началами... и либерализм, индивидуализм, меркантилизм и все тому сродное будет раздавлено... Велико будет государство или племя, которое возьмёт в руки это движение нового феодализма
Эти шокирующие строки принадлежат одному из самых необычных (и любимых Эдуардом Лимоновым) философов России — Константину Николаевичу Леонтьеву.
Леонтьев, в целом, был уникальным мыслителем, буквально олицетворявшим то радикальное течение в дореволюционной лево-правой политической мысли, которое до сих пор не признают всевозможные криптолибералы. Однако, сегодня мы затронем самую необычную из его концепций — реакционный социализм.
Для классических левых, социализм это средство окончательного воплощения принципов либерал-демократии, последняя эмансипация масс, установление всемирной мещанской республики потребления. Как может социализм быть реакционным, и, более того, национальным?
Леонтьев презирал тотально и безоговорочно марксизм. В отличие от Маркса, не принимавшего лишь лицемерие буржуа, их избирательность в распространении своих ценностей, Константин Николаевич целиком отвергал сами эти ценности нового времени, противопоставляя их благородным традициям русского человека. В идеализации «маленького человека», упрощении социальной иерархии и распостранении вульгарного материализма он, как и позднее Шпенглер, видел лишь упадок, знамение конца Европы и всего человечества.
Но, в отличие от своего немецкого коллеги, Леонтьев желал с этим бороться. Первой «линией обороны» для него была, что логично, монархия. Но монархия особая, лишённая буржуазного душка и наполненная Волей к власти. Российскую Империю, к примеру, он предлагал превратить в государственный организм подобный Византийскому — с цезарепапизмом и жёсткой сословно-корпоративной организацией общества. Это первая форма реакционного социализма.
В случае же, если монархия падёт и установится буржуазная республика, внутренняя жизнь этой республики, как и сегодня, будет полна кризисов. Против неё борьбу будут вести и социалисты. И для Константина Николаевича важна не сколько мотивация их борьбы, сколько один из её итогов. Революция может завоевать симпатии масс и победить, но для того, чтобы удержать власть, ей придётся поступиться своими эгалитарными принципами. Тогда анархию сменит иерархия, а вместо очередного «царства всеобщего счастья» мир увидит аристократическое государство вождистского типа.
Социализм всегда содержал в себе два диаметрально противоположных начала — он мог стать как последним гвоздём в крышку гроба Европы и Руси, но народный социализм мог стать и нашим неожиданным спасением, уничтожив декадентские принципы 1789 года и открыв путь к Новому Средневековью. Под стягами революции могло воплотится нечто предельно «реакционное» — иерархический, de facto феодальный режим, железной рукой объединяющий социум.
Вооружённые коммуны будут выглядеть как изначальные племена. Это будет наш традиционализм. Коммунами будет управлять Совет Коммун. Вместе коммуны могут называться Орда.Эдуард Лимонов
Такой режим, где единый закон страны непоколебим и стоит над всеми, стал бы для мира неожиданным спасением. Это и есть вторая форма "реакционного", а фактически единственно революционного против современного мира, социализма.
Марксизм же оказался именно социализмом первого типа. Отсюда следует его недееспособность и его поражение. Теперь же пришло время для нового социализма.
Константин Леонтьев предвосхитил всю палитру «красно-коричневого» спектра, все попытки людей Традиции обратить оружие модерна против него же самого. В этом, на наш взгляд, и заключается одно из главных его достоинств.
Бальдр