Рейнар, надо сказать, тоже совсем потерял голову от прекрасного Аль Шарада, но не мог до конца признаться себе в этом. Он так отвык от искушений своих юных лет, что возвратившееся вновь томление смущало его - к тому же, впервые он испытывал подобное к юноше, который был, судя по видимому, многим моложе его и, может, ещё и вовсе не знал телесной любви. Рейнар привык смотреть сквозь пальцы на кое-какие слабости, после которых все равно наступает раскаяние, ибо ни к чему большему при его образе жизни это и не могло привести. У него были любовницы, с которыми Рейнар был по несколько лет кряду, но, влекомый дальше сложностями жизни воина-монаха, он снова и снова оставлял их. К тому же, эти женщины были замужними дамами, и грех их был ничуть не меньше в таком случае, а то и больше, чем его собственный. Но совратить невинного юношу в его глазах было несоизмеримо большим грехом и преступлением. Так думал он сначала, но потом, получив от Аль Шарада ценный подарок и начав видеться с ним наедине сначала раз в несколько дней, а потом и чаще, сам начал смущаться того биения чувственной жизни, которое ощущал в своем собеседнике. Говоря с храмовником, Аль Шарад всегда садился чуть поодаль, но Рейнар замечал, как его все время тянет с ним сблизиться, ненароком, как бы случайно коснуться его руки или края одежды. Рейнар одевался здесь достаточно свободно и зачастую появлялся в одном, совсем светском блио, которое было лишь самую малость просторным и подчеркивало его сильное, развитое тело. Аль Шарад же всегда одевался в многослойные одежды изо льна или шелка, так что формы его тела совершенно невозможно было угадать, но округлость его лица и мягкость рук обещали нечто такое, что заставляло Рейнара испытывать трепет, сравнимый с трепетом перед обнаженным женским телом - мягким и податливым, с полными грудями, слегка округлым животом и бедрами. Сокрытое за слоями одежды тело ещё больше будоражило его воображение, чем если бы оно было открыто, и, долго сидя рядом с юношей, слушая его сбивчивую от волнения речь и чувствуя горячее дыхание, он сам начинал изнемогать от желания. Ему хотелось сделать все так, как он делал всегда - без ухаживаний и куртуазии, как это и положено преступнику божественного закона и вору чужой добродетели: подхватить его на руки и уложить на траву или песок, навалиться сверху, подмяв под себя это тело, мягкое и сочное, как румяный наливной персик, впиться в него губами и пальцами, а потом задрать подол, сдернуть брэ - или что бы там у него ни оказалось - и одним движением завладеть им, в единый миг испытав высшее из порочных телесных удовольствий, доступных смертному человеку со времён грехопадения Адама. Но его годы, почетное звание рыцаря-монаха и какая-никакая самодисциплина не позволяли ему этого, и порочные мысли оставались единственным местом самоуслаждения.