Игра предлагает ностальгию по эпохе, которая сама была одержима прошлым, коммерциализацией опыта. Инди-разработчики продают воспоминания, предварительно очистив их от реальной политической остроты того времени. Призраки повсюду — технология идёт вперёд, но культурное воображение топчется на месте. Музыка из плейлиста подростка из 90-х выступает артефактом, через который подростковая тревога и поиск себя превращается в продукт, который рады продать маркетологи — посмотрите на то, с какими «ламповыми» устройствами идёт подарочное издание, это же рай для перформативного миллениала. Я ненавижу винил, и всё, что с ним связано культурно, но люблю кассеты. Мне не близка и не очень интересна американская утопия детства белокожих подростков, и высокие оценки критиков свидетельствуют о том, что, снова помятуя Марка Фишера, что никакой образ будущего, кроме постоянной исторической рекурсии, представить невозможно, футуризм всегда существует с приставкой ретро-. Подход возможных миров Станислава Лема мне близок больше.
Марк Фишер как-то сказал в интервью, что:
Я думаю, что понятие «ностальгии по будущему» отчасти иллюстрирует один из парадоксов, который я пытаюсь донести в своей книге; например, хаунтологическую музыку часто обвиняют в ностальгии. В какой-то степени это верно, но вопрос в том: «ностальгия по сравнению с чем?» Я имею в виду, что всю музыкальную сцену XXI века можно охарактеризовать как ностальгическую: где же сейчас ощущение будущего? Сегодня, если спросить людей, что такое «футуристическая музыка», они ответят: электронная музыка 90-х или даже Kraftwerk и тому подобное. В некотором смысле мы по-прежнему опираемся на старое будущее.