По мере создания костюма Годзё впадает в творческое безумие, становится одержим ангелом, представляя её и марин как единый образ, мучается в поисках нужный материалов, преодолевает усталость и впадает в отчаяние, отдавая всего себя творению. Сюжет, похожий на последнюю часть фильма «Андрей Рублёва/Страсти по Андрею» Тарковского Колокол, где литейщик Бориска по указанию великого князя Василия Дмитриевича руководит отливкой нового колокола для звонницы суздальского храма. Сперва мы предполагаем, что у Бориски есть некий секрет колокольной меди, но, как затем оказывается, никакого технического знания у Бориски не было, и весь процесс отлития, сложнейших инженерных работ и руководства стройкой был им осуществлён в полубезумном состоянии резонанса с самой плотью материала, с природными потоками витальности техники, коинсидентально. Творение превзошло творца и сам гений одарённого человека стал тем, что как укротило природу, так и поставило его и её на один пьедестал возвышенного, ангелического, что нарушило обет молчания Андрея Рублёва.

Годзё видит Марин, полностью преобразившуюся в ангела, позирующую перед толпой фотографов на коспелей-ивенте. И тут происходит что-то настолько возвышенное, настолько и божественное. Сам сторителлинг в манге будто бы застывает вместе с Марин, её смертоносной улыбкой, её фанаты сходят с ума словно сошедшие со страниц вымышленной манги, повторяя лишь слова «принцесса, принцесса». Темпоральность замирает в такт лёгким движениям тела Марин, в динамике незримой власти красоты, которую она эманирует совершенно без каких-либо усилий. Это уже потом будут и признания в любви, и свидания наших героев, но в этих главах и в чувстве ангелического притяжения Марин становится анонимной международной загадкой.

«Я никогда не понимал людей, которые окружали Ханиила в манге, только для того, чтобы быть тут же убитыми. Почему они не убегали, почему улыбались? Я думал они были в шоке от страха, но я ошибался. Они не могли убежать. Всё-таки, перед ними явился ангел… Я так рад быть живым...», — говорит один из фотографов.

И я замер так же, мои глаза оцепенели на страницах меланхоличной улыбки Марин. Настоящее искусство — остановить время как внутри, так и снаружи произведения, шокировать не экшеном, а тягучей ошеломительной паузой, обожествлённым молчанием, длящимся эоны. «Как на небесах, так и на земле».

2/2