​​Введение в буддистскую космотехнику 2/2

Многие религиоведческие комментаторы Книги Мёртвых придерживаются мнения о том, что для перевода и комментирования как терминов, так и практик уместно использовать не столько и не сколько термины из авраамических религий (грех, искупление, вина), а из психологии и психоанализа, так как буддизм в стремлении избавления от страданий ищет их причину в незнании подлинной природы мира. Так, по крайней мере в ряде ответвлений, проблема кроется в эго, в ригидной субъектности личности, мешающей познавать мир в его совокупной полноте. Не схожую ли мысль передают как постструктуралистские теоретики, так и сторонники нового материализма, заявляющие о разрушении единства субъекта? Рози Брайдотти в «Постчеловеке» указывает на то, как постгуманистический подход вытесняет традиционное гуманистическое единство субъекта и задаётся вопросом о том, как возможно понять человеческое без категории инаковости и обеспечить симметричное отношение к живой материи за рамками антропоцентризма, за рамками эго.

Буддистская Пустота-Шуньята намекает нам не только пустоту, как отсутствие, но и присутствие полноты фундаментальной реальности, в которой «вершится игра жизни». Пустота, говорит Юнг в предисловии, — есть «состояние за пределами каких бы то ни было суждений или утверждений, однако вся полнота её многообразных проявлений скрытно пребывает в душе». Согласно буддистским представлениям, реальность души текуча, непостоянна и находится в постоянном становлении, ускользая. Франческа Фримантл, комментируя предисловие Юнга пишет, что

«...немецкое слово Seeie, связано с германской традицией и употреблялось немецкими мистиками и поэтами (такими, как Мейстер Экхарт и Гёте) для обозначения Абсолютной реальности, которую символизирует женское начало — или шакти. Юнг поэтически соотносит это слово с Psyche, понимаемой как «соборная душа». В психологии ей соответствует коллективное бессознательное, матрица или материнское чрево всего сущего — Дхарма-Кайя».

Но Юнг, к сожалению, остаётся фрейдистом до конца, когда говорит, что травма рождения и выводящаяся за ней первосцена — это итог Сидпа Бардо, рождения в новой материнской утробе. Классический психоанализ, ища эту первосцену, пытается восстановить воспоминания о внутриутробном периоде существования и добраться к предутробному (от Сидпы к Ченид, Юнг советует читать книгу мёртвых с конца к началу). Конечно, все эти поиски первосцен, боязнь шизофренизации и отказа от устойчивого «я», крайней неопределенности, воплощенной в хаосе форм сознания укоренены в Эдипе. Делёз и Гваттари в «Анти-Эдипе» критикуют Юнга:

«И мы видели, что общего остается у Фрейда и Юнга, у которых бессознательное всегда меряется мифами (а не производственными единицами), хотя мера выкроена двумя противоположными способами. Но какое значение в конечном счете имеет то, будут ли мораль и религия обнаруживать свой аналитический и регрессивный смысл в Эдипе или Эдип — свой мистический и прогрессивный смысл в морали и религии?».

Куда более перспективным для иммантистской космотехники буддизма будет не обращение к Эдипу, но к концепту Татхагатагарбхи, природы Будды, постулирующему, что с одной стороны все существа могут стать буддами, поскольку в природе существ нет ничего, что могло бы этому воспрепятствовать, а с другой стороны все существа уже суть будды и им надо лишь раскрыть, реализовать свою «буддовость». Присущий всем существам потенциал просветления предполагает, что все живые существа равны между собой и обладают врожденными качествами Будды, такими как мудрость и сострадание. С этой точки зрения важна также и концепция Метты, любящей доброты, которая характеризуется глубокой, безусловной любовью и доброй волей ко всем существам, без какого-либо ожидания отдачи. Это бескорыстная форма любви, которая стремится к счастью и благополучию других, которая безгранична, безусловна и неизбирательна. Метта подразумевает всеохватывающую и универсальную альтруистическую любовь, лишённую насилия.