Страх человечества перед своими технологическими творениями очень древний: ещё в «Аргонавтах» медный автоматон Талос был стражем Крита, с которым боролся Ясон и Медея, в «Пандоре» собственно Пандора была искусственно созданным киборгом, наказывающим человечество за преступление Прометея, а творение Пигмалиона вселяет в него ужас и эрос и он просит оживить свою скульптуру. Все эти истории имеют точку сингулярности: момент, когда машина или сеть машин обретает сознание. Затем, в периоды технологического прогресса автоматоны и творения инженерной мысли если и получали сознание (монстр Франкенштейна, Терминатор, рассказы Азимова), то для того, чтобы искоренить, поработить человечество, то есть вести себя, по сути, как человек.

Это всё, конечно, сказки для технобро и новых апокалиптистов-оккультистов из Силиконовой долины. Но, при этом, существуют и реальные опасности имплементации технологий при капитализме. И хотя, к примеру, ChatGPT и другие подобные системы это в лучшем случае алгоритмы автоматизации письма или творчества, эмансипаторный характер таких технологий скрыт за миллионами байт корпоративных секретов, маркетинговых исследований и производства желания. А обладают полнотой необрезанных версий таких технологий считанные единицы сверхбогатых техно-инвесторов и аналитиков пресловутого e/acc.

Глупо видеть в таких изобретениях что-то независимое и более могущественное, чем мы, что будет подчинять нас своему контролю. Потому что никакого «b[» контроля по сути нет, есть бихевиористская стратегия монетизации алгоритмов автоматизации искусства, письма и программирования, то, что Норберт Винер называл метамашинами. Наделять машины «собственной жизнью» значит лишать их возможности быть живыми. В этой связи предостережение Маркса, что человек будущего станет «колдуном, который уже не в состоянии управлять силами нижнего мира, которых он вызвал своими заклинаниями» звучит скорее как предостережение о захвате производительных сил и их способов о-значивания элитами общества, которые будут пользоваться ими в своих интересах.

В «Технофеодализме» Янис Варуфакис утверждает примерно это, что наши предпочтения теперь формируются не рынками, а сетями машин, «облачным капиталом», рентой, непроизводственным капиталом. Например, система Alexa от Amazon — это портал в тоталитарную, полностью централизованную систему создания и удовлетворения потребностей.

«Во-первых, она обучает нас диктовать ей, чего мы хотим. Во-вторых, она продаёт нам то, что мы теперь "хотим", напрямую, минуя реальный рынок. В-третьих, ей удаётся заставить нас поддерживать эту огромную машину модификации поведения своим бесплатным трудом: мы публикуем отзывы, оцениваем товары. Наконец, она получает огромную ренту от капиталистов, опирающихся на эту сеть облачного капитала, обычно 40% от цены продажи. Это не капитализм. Добро пожаловать в технофеодализм.

В основе моего тезиса лежит ирония: то, что убило капитализм, - это сам капитал. Не капитал в том виде, в каком мы его знаем с начала индустриальной эпохи, а новая форма капитала, его мутация, возникшая в последние два десятилетия, настолько более мощная, чем её предшественник, что она, подобно слишком активному вирусу, уничтожила своего носителя. Эта мутация - облачный капитал - разрушила два столпа капитализма: рынки и прибыль».

Платформы и сети могут нести как благо, так и вред, но одно можно сказать точно — детерриторизация капитализма уступает новой ре-территоризации, постоянно мутируя то в одну, то в другую сторону. Посмотрим, что из этого получится, но как-то не хочется забыть, что сервисы это не только аппараты насилия, но и кладези алгоритмической вариативности, царства коннекций и возможностей для посткапиталистических проектов.