Гоголев 18+

«Шел разговор веселый обо мне»

Из серии «Достопримечательности»

У станка, у станка шейка-шейка тонка,
а уста у него — ярче сахара жар,
его голос — певуч и велик, многозвуч-
ная лошадь в его языке.
Льдина ветра,
фонарь в безотрадной тоске.
У станка что-то щеки, а что-то нога,
что-то пуля, а что-то вообще ППШ,
что-то шепчет в станке: «береги берега»
в тонкой шейке станка неживая душа.
Спирт не понят. А понят не спирт! О! Не спирт!
Снидет Бог чтобы сызнова стать гужевым!
Так, верхом на Кир Юсте
промышленно спит
неживое изделие службы живым.

Я — лес. И в глубине меня
есть тот, кому я всё рассказываю.
Все последние соображения,
которые думаются не в основном потоке мыслей
(четких и ясных как табуретки),
а другие.
Мысли дым, ветер и вода.
Я приношу в глубину леса
дым, ветер и воду.
Сколько я изрубил и извел на бумагу.
Это мысль передняя и явная.

Лес растёт и всякий звук в нем дремлет.
Только я сапожиным ходом
пробуждаю колючее пятнышко.
Воткну пятерню меж волокон лесного ковра:
ладонь проходит в пространство, где рассудок спит.
Провалился в светлую реку под лесом.
С неба свисают соленые корни — созвездия.
Корнеплоды большой медведицы,
сердечная картофелина полярной звезды.
Симфоническая вода ломается под веслом.
Хрусталь материков облизан солнцем.
Вращаются притопленные бревна
в зелёной невесомости холодной.
Брызги призраков пескарей.

Чугуны якорей — халва.
Тот, кому я всё рассказываю
слышит гораздо больше, чем я скажу.
Кроме единиц и нулей
есть ещё их порядок:
он слышит этот порядок.
Так мыслит тот,
чей голос говорит мои мысли.

Какое прилагательное подходит этой башне?

— Сколько в дереве дерева, дева?
— Не хватает тебя одного.
— Сколько справа листочков и слева?
— Посидим-ка под ним тенево.
Вечер вечера. Дел непыльных
оставался тугой графит.
Танцевание крыл мотыльных
рисовало молекул вид.
И бродили изломы в теле,
в кошеле шевелились рубли.
Но Кир Юст не угадывал в деве
тех созвездий, что так ей шли.

Как ужасны лошадки! —
вдруг подумал Кир Юст,
как страшны их повадки,
я повадок боюс.
Вот станок! То ли дело!
То ли дело! Станок!
У него есть и тело!
И душа! — но не смог
эту мысль додумать
благородный Кир Юст
потому что лошадки
на него навалясь
стали сильно с Кир Юстом
устанавливать связь.
«Э-э-э!» — закричал он,
«Ржу — не значит смеюсь!»
Как ужасны лошадки!

Убежал.

«Она утонула»

Под сварочным ветром великим
в летаньи Киръюстовых мечт
взошли перепечные лики
и их разрезающий меч.
В летаньи корова и правда,
в летаньи зырет и гранит,
и сварочных слов полуавто-
матических медленный вид.
Ещё были лоси. Дышали
в вагоне с железным зерном
и шепотом мудрым мешали
пространство в летаньи сварном.

В Киръюстовой ноге
завелся чипсоед
и потому хрустит
Киръюстова нога.
Когда грустит поэт,
словесный клянча клей,
Кир Юст хрустит ногой —
и сердцу веселей.

За гибочным станком
начертан Божий use.
Пельмени с молоком
употребил Кир Юст
и выкатил глаза
как бочки в Божий мир.
Один зеленоват,
другой голубоват,
а третий как алмаз,
как вымытый камаз —
четвертый глаз его.
А пятый глаз — как раз
размером с тихий час.
Шестой как белый шум.
Седьмой как лента-фум.
Девятый как пенсне.
Восьмой — глядит во сне.
За гибочный станок
закатятся глаза
и вылезет слеза
большая как чеснок.

Везде ИИ и фотошопы,
везде куриное бедро!
Везде книговины, книжопы,
антинаука и таро.
На ЧПУ прооперируй
всю боль и адский недовол!
Построй дома! Колодцы вырой!
Сыграй на швабре рокенрол! —
Одно что! Счастье не выходит.
И муза грустное выводит
словечко пасмурным пером.
Идет на Воложку паром:
не настоящий — нейросетный.
Вайфай задушен безрозетный.
Настала мысленная ночь!
Кир Юст не может нам помочь.
Хоть и сочувствует, стараясь,
он, колья ночи отогнув,
так вдоль по горю пробираясь,
ступает твердо как нуф-нуф.

Перед стеной неколебимой
остановился. Плачет он
как плачут о любви любимой.

Удивительно охочи до чтенья были люди. Я вот и не припомню чтобы читал упаковку. Даже если она вдруг и не вражья, даже если мне адресована.

Можно ли считать агитацией выброс газеты в мульду, например. Место-то публичное. Все туда хотят. Может это можно рассматривать как публикацию?

А вот ещё. Очень ненавязчивая реклама через урны (ага! слово-то какое!)

Почти что «пейте какао Ван Гутена» только помельче.

Если трогать сугробы
возле ночи ногой
можно что-то нащупать
как бы ящик какой,
но такой, как бы мягкий,
как бы теплый в пальто,
или как бы ползучий…

Да и ухом: созвучий
под сугробом миры,
там и скрипки скрипучей
можно слышать кры-кры,
и гитарную кошку,
барабанную прыжь,
чаезвонкую ложку,
да, затихни, услышь.
Кто там, кто там?
И гусли!
Кто там, кто там?
Труба!
Там вообще не Кир Юст ли?
И не с ним ли борьба?

Какое бы вы дали наставление таковым хотящим?

Отчего на Буммаше
в растенья свистят?
Отчего на Культбазе
в трамвае грустят?
Отчего дорожает
лучок-чесночок?
Отчего так мортальненько
воет волчок?
Отчего заунывно
поют петухи?
Отчего увядает капуста?

От того, что сегодня поэты стихи
не писали
во славу Кир Юста!

Но один написал!
Хоть немного, хоть чуть,
хоть не блещет изяществом слога!
И исчезла с Буммаша
свистящая жуть
и в трамвай поспешила подмога!
Стали лук и чеснок
всем за так раздавать
и волчок заиграл на баяне.
Петухи показали всем лапками «ок»,
расцвели кочаны
на поляне!

«Новогодние чтения в конце лета»
ИЛИ
«Бенгальские огни в книжном»

В последнюю субботу лета мы собрались в книжной лавке, чтобы отметить «Самый старый Новый год» поэтическими чтениями. Этот вечер был задуман как прощание с летом — последнее хулиганство перед новым сезоном. Сезоном, в котором реже можно будет увидеть людей, собравшихся в этот день в лавке.

А люди пришли разные: кто-то в свободное от прослушивания стихов время играет шугейз, кто-то — снимает кино.
Мне верится, что в этот вечер они смогли почувствовать единение во времени, где многое пытается разъединить.

В финале чтений мы зажгли бенгальские огни, повышая шансы возгорания любимого книжного! Но никто не сгорел — и пусть так и продолжается.

Фотограф: Гордей
Любимый книжный: Кузебай